Орелстрой
Свежий номер №44(1245) 06 декабря 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 

Зеленые холмы моей Пятницкой

19.04.2013

 Помнится, как в 1939 году мой отец радостно сообщил: «Наши Нижнюю и Верхнюю Пятницкую (ныне 1-ая Курская) улицы снесут, а на их месте будет строиться завод истребителей. Нас переселят в жактовские квартиры (в многосемейных домах. – Прим. ред.)». В те времена государственные квартиры для многих горожан казались дворцами...

Наполеоновские планы

По осени геологи бурили землю на наших огородах. Оказалось, вся земля пронизана пустотами. Спросили бы у жителей, пятницкие бы рассказали, что со времен Елизаветы Петровны здесь добывали известняк.

Завод истребителей начали строить в другом месте, возле аэродрома. Несколько корпусов были возведены, когда началась война. Пятницкие же улицы все равно подлежали сносу, на их месте должен был появиться лесопарк. Но после Великой Отечественной ни завода, ни парка так и не увидели. Улицы же, находящиеся над старинными разработками камня, живут до сих пор. Правда, несколько лет тому назад рухнула дорога под Кузиной горой, по которой к реке ездил транспорт и постоянно ходили люди.

Детская, острая память многое сохранила из жизни моей семьи и даже города. Словно бы вчера соседский парнишка Боря Стремоухов водил меня, шестилетнего, в кинотеатр «Серп и молот», находившийся возле Красного моста, и вход в него был с моста. В кой уже раз смотрели мы с ним фильмы про Чапаева, мальчика-партизана Митьку Лелюка, «Границу на замке», «Доктора Айболита» и, конечно, про быстрые тачанки с пулеметами.

Дома за ужином я попросил папу купить мне оружие, из которого буду бить злых беляков и фашистов. Отец усмехнулся, но на другой день вечером я уже держал выточенный из дерева наган, который стрелял пистонами. Уж и носился я с этим «оружием» по зеленым холмам моей Нижней Пятницкой, паля по врагам, которые хотят отнять (слышал от взрослых) наши земли.

Помнится, Боря водил меня смотреть, как молодежь учится прыгать с парашютом с колокольни храма Петра и Павла. После этого я сразу же решил, что когда вырасту, тоже буду прыгать с этой колокольни. Но храм взорвали в 1940 году. Взрыв прогремел днем. Все высыпали на улицу. Гадали: «Что случилось? Война началась?». Соседка, бабушка Поля, крестясь, прошептала: «Божий храм взорвали, ироды».

Нехлебное время

Наша семья жила средне. Да и как еще можно было жить на зарплату учителя рисования? Отец в свое время окончил художественное училище. Иногда писал картины, но в основном работал в школе…

В 1939 году, во время советско-финской войны, с хлебом было трудно. Очереди занимали с вечера. Моя старшая сестра Нонна брала и меня с собой в очередь в хлебный магазин на 4-й Курской: на двоих полагалось больше. Помню, отец получил паек – гороховую муку. Из нее мама варила нечто похожее на густой кисель, который после застывания резали ножом. Этот «кисель» вызывал у меня такое отвращение, что до сих пор, кажется, ощущаю вкус этого сизого холодного варева. Так же, как и вкус муса (манки, сваренной в порошке фруктового киселя), которым нас пичкали в детском саду.

Но уже с лета сорокового года жизнь стала посытнее. На столе появилось и мясо, и чесночная колбаса, и рыба, и курятина. Иногда из командировок в столицу отец привозил «толстую» колбасу, сливочное масло, шоколадные конфеты, тушеные овощи и шпроты в жестяных банках.

Ну, о мороженом тех лет сохранились самые вкусные воспоминания. Бывало, едет на телеге мороженщик (он же старьевщик) и орет: «Морожено! Налетай! Неси тряпки и калоши!». И мы, пацаны, мигом окружали его.

Как-то я схватил мамины калоши и помчался к мороженщику. Хитрец дал мне за них аж два мороженых... Возвратилась мама с работы и, узнав о моей проделке, заплакала. А затем, потрепав меня по вихрам, объяснила, что калоши новые и достались ей по ордеру, как и отрез на пальто, ибо в магазинах просто так ничего не купишь... Я было заревел, но мама, обняв меня, сказала: «Когда вырастешь, дефицита не будет».

Помню, до войны, и еще долго в нашем городе продолжался «девятнадцатый век». Многие жители города держали и коров, и свиней, и коз, и кур. Бывало, по нашей улице пастухи с длинными бичами каждый день поутру гоняли стадо коров. Вечером их поили на мелководье реки, где теперь затон для речных трамваев. Запомнилось, что высохшие лепешки навоза жители подбирали на растопку печей. С дровами и углем был, как говорила мама, дефицит.

Воду пили из Оки вплоть до 50-х годов, причем даже не кипятя. Вкус речной воды не передать словами. Все закончилось, когда настроили заводов перед городом…

Богемные вечера

Моя мама, Полина Павловна, была удивительным человеком. Красивая, темноволосая, с длинными ресницами, оттенявшими блестящие серые глаза, стройная, как тополь, веселая, энергичная, была душою всех хоровых песен, танцев и вечеринок в нашем доме.

В основном в гости к нам приходили художники, товарищи отца, а иногда поэты-любители. Мама хорошо пела и играла на гитаре. Незабываемыми были эти вечера, где гости спорили о живописи, поэзии и музыке. Обязательным был скромный ужин: жареная картошечка с луком, селедочка, огурцы, а по осени струганная на фуганке, выстоянная на холоде редька и, конечно, румяные, вкуснейшие булочки. После – душистый чай с простенькими конфетами – подушечками. Горячительное пили мало. На всех бутылка водки или бутылка кагору.

Мне очень нравилось слушать разговоры взрослых. Старшее поколение спорило и об Эдуарде Мане, и о Клоде Моне, и о Ренуаре, и о Писсаро, Сислее, о художниках «Бубнового валета», и о прерафаэлитах.

Один из художников, кругленький, гладенький толстячок в золотом пенсне на курносом носу, побывавший когда-то за границей, горячо доказывал другому, сухощавому человеку в толстовке, подпоясанной наборным ремешком, например, такое:

– Геннадий, пойми: картины прерафаэлитов до сих пор нужны. «Офелия» Миллеса – это... это крик души о человеческой бессмысленной жестокости. Или «Цветы на ветру» Уотерхауса. Это... это сама поэзия.

– Ха! – возражал сухощавый в толстовке, тоже побывавший за границей. – Да у него на картине у девицы, хрупкой на вид, ноги чужие.

– Как чужие? – возмущался толстячок.

– Наверное, ошибся Уотерхаус твой, – продолжал сухощавый, – присобачил ей ножищи здоровенного мужика.

– А «Впечатление. Восход Солнца» Моне? Это сочнее, чем у Левитана.

– Подумаешь, – возражал Геннадий и добавлял: – Вот «Домна №1. Кузнецкстрой» Котова – это, брат, шаг в будущее, а не какие-то там «Восходы» и допотопные «Офелии»...

– Я буду читать стихи! – перекрывая спорящих своим звонким голосом, вдруг выступал востроглазый, с усиками под длинным носом, некто Сережа.

Спорщики замолкали.

– Наш шаг миллионный к победе ведет...

– Почему только шаг? – ехидно перебивал поэта толстячок в пенсне.

Мой отец снимал с гвоздя гитару с голубым бантом на грифе и, подавая маме, просил: «Спой, Поля». Мама, подстроив струны, начинала петь. Голос у нее был небольшим, но чистым, похожим на хрустальный ручеек. Спев романс Баторина «У камина», она с чувством исполнила романс Журавского «Вот вспыхнуло утро, румянятся воды»... Слушатели, как мне казалось, забыв обо всем на свете, внимали моей раскрасневшейся маме. Сухощавый художник, Геннадий, обычно вытирая набежавшую слезу, говорил:

– Тебе бы, Поля, в театре играть, а ты...

Он вставал и, подняв рюмку с водкой, кричал:

– Выпьем за нашу дорогую Полину.

Все поднимались и выпивали. Я же балдел от счастья.

Летом такие вечера проводились в саду, где на лужайке стоял столик и всех ждал «вздутый» самовар, чашки и блюдца с вареньем (специально прибереженным для гостей).

Разговоры, песни продолжались до полуночи. Удивительно, но никто из гостей не донес властям о тех застольях, когда в открытую говорилось о полузапрещенном западном искусстве и даже читались стихи Есенина, разрешенного только в начале 60-х годов. Непонятной была эта цензура. Например, «Три мушкетера» Дюма печатались, а вот «Десять лет спустя», «Двадцать лет спустя» – нет. Не говоря про Библию, которая в замечательных картинках хранилась у родителей в шкафу.

Крест на небе

В январе 1941 года у нас, как обычно, были гости. Пели, разговаривали, спорили. Я выбежал во двор, как говорится, до ветру и увидел на звездном небе черный крест. Вернувшись в дом, рассказал об этом бабушке. Она поспешила во двор, я за нею. Зловещий крест в небе был на месте. Бабушка обняла меня и, вздохнув, сказала:

– Война будет. Сколько горя принесет...

Вернувшись в дом, она поведала об увиденном дяде Мише. Тот выскочил во двор, но ничего не увидел. Бабушка о кресте в небе сообщила всем. Гости же только плечами пожали:

– Ну какая там еще война? Ведь сам вождь говорит, что не будет...

 

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям