Орелстрой
Свежий номер №40(1244) 15 ноября 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Премьера

«Реинкарнация» прапорщика Гринева

14.10.2013

4 октября театр «Свободное пространство» показал новый спектакль «Капитанская дочка» по мотивам повести А.С. Пушкина. Инсценировка и режиссура – заслуженного деятеля искусств России Александра Михайлова. Сценография – Марии Михайловой. Музыкальная драматургия – Александра Михайлова-младшего. Хореография – заслуженного артиста Украины Олега Николаева и Светланы Щекотихиной.

Встреча с детством

Перед тем как пойти на премьеру, перечитал классическую повесть. Будто бы с собственным детством встретился. Пушкинский текст – чистый, как слеза младенца, легкий, как полет воздушного шарика, захватывающий (круче любого детектива) – снова вызвал во мне слезы радости, смешанные с грустью. Но… в молодые годы прошел мимо главной, абсолютно мистической загадки «Капитанской дочки» – прочной, неразрывной связи двух антиподов: молодого, порядочнейшего дворянина Гринева и разбойника, бунтаря Емельяна Пугачева, с которым Российская империя вела полномасштабную гражданскую войну. Где спрятаны корни этой глубокой и взаимной симпатии? Быть может, Пугачев и Петруша Гринев – это одна непредсказуемая и широкая душа русского человека?

Следствие ведут…

Именно эти мысли не покидали меня и при сценическом знакомстве с «материалами следствия по делу прапорщика Гринева» – так (знаковым порядком) обозначен жанр спектакля.

Произошла ли в этом сценическом варианте «реинкарнация» душ молодого офицера и других пушкинских персонажей в души современных артистов? Мистическая составляющая повести «переселилась» на сцену или осталась на страницах пушкинского произведения? Думаю, этот (очень важный для меня) критерий художественного качества спектакля почти не утерян. Сцены воспоминаний Гриневым на допросах о событиях пугачевского бунта разворачиваются в экспрессивном темпоритме. Сам ритм этот – элемент мистики. К нему «примыкает» сценография. Гнущиеся на ветру сухие стволы и ветви безлистных деревьев, выписанные на заднике. «Стена» разрушенного дворянского дома (поворачивается круг, и мы видим тюремные решетки на его окнах) – будто бы приснившееся в тревожном сне видение. Музыка Альфреда Шнитке (непостижимо загадочная) – предфинальный «Вальс». Народные песни (те же «Карие глазки»). Музыка на стихи Пушкина «Бесы» (авторы – артисты театра Андрей Григорьев и Станислав Иванов). Мелодии, написанные Александром Михайловым-младшим на темы Пугачева, бунта (их несколько, таких сочинений начинающего композитора и аранжировщика, создающих атмосферу тайны и тревоги). Церковные песнопения при свечах перед завершением спектакля. Все эти органично вписавшиеся друг в друга сценографические и музыкальные реалии спектакля помогли мне ощутить мистицизм происходящего.

Другие элементы «театральной эзотерики» – в актерском ансамбле.

Игра, игра, игра…

Ансамбль этот существует в стихии: пластико-хореографической и вербальной. Танцевальная группа в белых одеяниях символизирует снежную вьюгу: поднимает на «руках пурги» повозку Гринева, Савельича и их необычного попутчика. Другие события, разворачивающиеся на сцене, – штурм крепости, гулянки в стане Пугачева, встреча Маши Мироновой с императрицей и т.д. – тоже предстают перед нами в танцевально-пластических «аллегро». Их «реализм» весьма условен, а «сновиденческая палитра» достаточно конкретна (например, императрица и ее придворные в одеяниях XVIII века – они двигаются по сцене на… ходулях, сказочно возвышаясь над массами своих верноподданных). Родители Гринева, Пугачев и Швабрин по ходу действия возникают в окнах старинного дворянского строения (по «совместительству» тюрьмы) как видения. Зачитывают письма, подают реплики. Пугачев в начале спектакля раскачивает с помощью спускающейся с колосников веревки невидимый (а потому тоже мистический) колокол. Набат… сигнал тревоги. В таких придуманных режиссером сценических обстоятельствах сложно воспринимать спектакль, игнорируя ведические категории.

Персоны грата

Самые главные – Гринев (Евгений Рассоха) и Пугачев (заслуженный артист России Валерий Лагоша). Современный паренек в военном полевом костюме нынешних дней, похожий на десантника… Конечно же, это не совсем пушкинский юноша – восторженный и наивный Петя. Но, с другой стороны, «перенесенный» из XVIII в XXI век, он и не может сохранить в себе наив человека далекой эпохи. Подобная попытка обернулась бы фальшью. В лучших своих сценах Евгений Рассоха остается вполне современным молодым человеком, со своими очень современными привычками в поведении, а также не чуждыми нашей молодежи понятиями о чести и правде. Роль эта «на вырост» – есть недоработки в создании образа Петра Гринева, но со временем они могут исчезнуть.

Да и любимый орловскими зрителями артист Валерий Лагоша (в черных мундире, галифе и папахе – почти киношный батька Махно) не столько исторического Пугачева играет, сколько воплощает стихийную, неуправляемую и непредсказуемую душу истинно русского человека. Близость этих двух людей открывается нам в диалогах. И если полного «слияния» их душ в одну (что прочиталось мною в подтексте пушкинской повести) для меня, к сожалению, не произошло – начинающему актеру сложно с места в карьер стать равноценным партнером опытнейшего исполнителя роли Пугачева, – то попытка авторов спектакля выстроить эту мистическую «взаимопроникаемость» друг в друга главных героев очевидна.

Две артистки в роли Машеньки Мироновой – Елена Симонова и Валерия Жилина – сроднились с этим образом в главном: их капитанская дочка каждым движением, каждой интонацией и репликой  несет в себе девичью чистоту, преданное сердце и стойкое отношение к превратностям судьбы. Машенька действительно получилась вполне «пушкинской» и в тоже время узнаваемой – как наша современница. А Владимир Крашенинников (Савельич) каким-то образом умудрился стопроцентно перевоплотиться в петрушиного слугу. Будто бы из «осьмнадцатого» века пришел к нам и живет в нынешнем времени. Швабрин у Сергея Козлова – личность харизматичная. Молодой, талантливый артист «написал» этот образ, используя яркие актерские краски. Сцена, где офицер и дворянин Швабрин подхалимски вытанцовывает на гульбище разбойников, сильна в своем психологизме и трагико-мистической сути.

Немного забавные «реинкарнационные метафорфозы» произошли в спектакле со старичком генералом Андреем Карловичем (Станислав Иванов) и Иваном Кузьмичем Мироновым (Михаил Артемьев). Они резко помолодели на орловской сцене – записные вояки в белогвардейских шинелях эпохи Гражданской войны. Артемьевский капитан Миронов, особенно бравый, почти плакатный герой-патриот, выглядит как персонаж лубочной картинки. Впрочем, в русле режиссуры, с помощью которой «Капитанская дочка» осовременена, именно такой Иван Кузьмич и нужен. Как (по той же самой причине) нужны и сцены дуэли Швабрина и Гринева – сначала на рапирах, затем в бою-карате. И почти фашистские мундиры гриневских следователей-костоломов здесь уместны. Это сценические «знаки», они помогают зрителям ощутить перекличку эпох.

Кстати, почти детская по чистоте пушкинская интонация «Капитанской дочки» все-таки не исчезла окончательно из «экшеновского» варианта инсценировки. Артисты играют искренне, душевно, с детским озорством.

Забытый жанр

Орловский спектакль «Капитанская дочка» вызывает во мне ассоциации с давно забытым и редко встречающимся на сегодняшней сцене жанром народной драмы. Многие постановочные приемы данного жанра привнесены Александром Михайловым в его нынешнюю режиссерскую работу – для меня самую интересную в его творчестве за последние несколько лет. И я буду очень рад, если все пришедшие познакомиться с ней покинут зрительный зал с чувством благодарности к театру «Свободное пространство».

Виктор Евграфов, фото Олеси Суровых

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям