Орелстрой
Свежий номер №9(1109) 22 марта 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Взгляд в прошлое

Опаленное детство

02.03.2016

Очень хорошо помню, как в 1939 году начались перебои с хлебом. Моя старшая сестра Нонна брала меня с собой, и мы шли рано утром в магазин на 2-й Курской. Там стояли в очереди (на руки отпускали один батон и два килограмма хлеба). Но в 1940 году все как-то наладилось, и до начала войны с фашистской Германией с продуктами стало терпимо. Мой отец Николай Алексеевич преподавал в школе черчение и рисование и еще состоял членом товарищества орловских художников. Жили мы небедно. Память хранит многое из детства, я даже помню вкус того или иного блюда, которые готовила моя мама Полина Павловна в те счастливые годы. Особенно ей удавались супы, заливной судак, поставные блины и пирожки со всевозможными начинками.

Как сейчас помню, отец летом сорокового года взял меня с собой в товарищество. Пока он оформлял заказ на написание портретов В.М. Молотова и К.Е. Ворошилова, я ходил по комнатам, в которых работали художники. Сухощавый дядя, узнав, чей я сын, угостил меня вкусными круглыми в полоску конфетами. Обратно мы шли по длиннющей и пыльной улице, ведущей к Оке.

Отец решил зайти в пивную – обширное, полутемное заведение. Он купил себе пива, а мне творог с молоком. Теперь невозможно себе представить, чтобы в пивбаре продавали еще творог и молоко. А тогда это было обычным делом. Жизнь была проще, даже в чем-то наивнее. Творог оказался лежалым, но я мужественно лопал эту кислятину. Отец же разговаривал с каким-то усатым дядей, как я потом узнал, с сослуживцем. Вместе они воевали в Гражданскую и с бандой атамана Григорьева, и с белоказаками, и с махновцами, и с врангельцами.

В помещение вошел высокий, могутный бородач в косоворотке и в смазных сапогах. Усевшись за соседний стол, он поманил пальцем толстушку-официантку и заказал ей чекушку водки, много пива и таранку. Тут же к нему подсел плешивый мужичонка в грязноватом сером пиджаке и в галошах на босу ногу. Бородач и плешивый выпили, закусив таранкой, а затем могутный старик, грохнув по столу кулачищем, громко заявил: «Нет, Кузя, войны не будет. Рыло бесовское у фашистов не таково, чтобы Россею-матушку за грудки брать!».

Эта фраза бородача врезалась в мою память навсегда. Мужичонка же в тон приятелю прочирикал: «Истинно, истинно говоришь...». Вскоре они ушли. А сослуживец отца сообщил: «Этот дед в молодости был кучером у Льва Толстого. И правильно он говорит, что войны с фашистами не будет. Ведь наша Красная Армия – силища. Кому хочешь зад надерет».

Про Льва Толстого я пока ничего не знал, а вот кучеров видел. По улицам города иногда проносились пролетки, в которые были запряжены рысаки. На козлах же восседали лихие мужики-кучера. В те времена автомобилей было мало, и обычно грузы возили ломовики на телегах, в которые были впряжены владимирские битюги, лошади. Помнится, даже армейцы, проходившие учения на полигоне за Лужками, иногда по нашей Пятницкой возили пушки лошадьми.

Отец распрощался с сослуживцем, и мы опять пошли по пыльной улице. У длинного забора я остановился и заглянул в щель. Среди ярко-оранжевых солнышек-подсолнухов стояли красивая девушка в розовом сарафане и ладный парень в гимнастерке с голубыми петлицами. Они целовались. Отец, заглянув в щель, буквально оторвал меня от забора, за которым сиял чудесный мир.

Немного пройдя, я объявил:

– Пап, войны не будет!

Я не мог сопоставить горящие оранжевым цветом подсолнухи, целующуюся пару, веселое солнышко на голубом, чистом небе со страшным словом «война», про которую взрослые говорили полушепотом.

– Мал еще рассуждать, – бросил отец и задымил беломориной. Курил он много, даже слишком.

В мае сорок первого моя сестра Нонна видела вещий сон. В вечернем небе в золотом сиянии появилась необычайной красоты женщина в ослепительно белом одеянии и со сверкающим нимбом над головой. Лицо ее было печально, но затем она простерла руки над землей, и Нонна (во сне!) поняла, что нашему СССР ничто не грозит. Домашние верили и восторгались этим сном, и теперь говорили не о войне, а о близком коммунизме, при котором жить станет лучше, жить станет веселей.

Перед этим, в январе, не во сне, а наяву, поздним вечером в небе я увидел огромный черный крест, через который не проглядывали звезды. Моя бабушка Евдокия Григорьевна тоже видела этот пугающий крест и молилась. Потом сказала: «Страшная война будет с антихристом Гитлером. Народу погибнет уйма».

До рокового дня 22 июня наша детская жизнь была обычной для того времени. Для дошкольников – детский сад, летом после сада и в выходные дни – веселые игры в жмурки, догонялки, прятки и, конечно, в войну, в которой никто не хотел быть «беляком». Девочки же играли в кукол, классики, в те же жмурки, прыгалки, стряпали «обеды» из лепешечек какого-то повсеместно росшего съедобного растения.

И вдруг – война. Детство мгновенно кончилось. Уже через несколько дней немецкие самолеты с черными крестами на крыльях безнаказанно лупцевали по городу, разрушая здания и убивая людей. В бомбоубежище завода «Текмаш» при прямом попадании бомбы погибли сотни людей...

«Где же наши «краснозвездные соколы»?» – вопрошали и возмущались горожане. Но наших истребителей не было.

С холмов, на которых расположена Нижняя Пятницкая улица, нам хорошо было видно, как налетели вражеские стервятники и принялись бомбить аэродром. Огонь, дым от горящих наших самолетов, зданий аэропорта, корпусов строящегося завода истребителей заволокли небо. И в этом черном аду, словно осы, кружили и жалили самолеты фашистов.

В книге маршала Советского Союза К.К. Рокоссовского «Солдатский долг» говорится: «В воздухе с момента объявления тревоги и на походе мы не видели нашей авиации. Немецкие самолеты появлялись довольно часто, это были преимущественно бомбардировщики, проходившие над нами на большой высоте, почему-то без сопровождения истребителей. Мы вскоре поняли, в чем дело, увидев наши разбитые и сожженные самолеты, так непредусмотрительно сосредоточенные на аэродромах пограничной полосы».

У нас же в городе зенитки вскоре стали встречать врага интенсивным огнем. Особенно защищали железнодорожный мост через Оку. При атаке на мост бомбы рвались и в воде, и на ближайших улицах. А мост стоял себе, как заколдованный, и по нему на запад шли эшелоны. Когда же в город вошли немецкие войска, их командование обрадовалось: железнодорожный стратегический мост достался им целехоньким. До сих пор непонятно, почему ответственный за оборону города военный совет Орловского военного округа не дал приказ взорвать железнодорожный и Красный мосты при отступлении наших войск? Наверное, война хранит свои тайны...

Фронт все приближался. А мы, пацаны, в перерывах между бомбежками продолжали играть. В тот ясный июльский день находились у реки возле водокачки, которая располагалась в паре километров от железнодорожного моста. И вот опять заухали немецкие самолеты, забабахали зенитки, черные точки бомб понеслись к земле. «Бежим!» – заорал мальчишка постарше. Все бросились кто куда. А я почему-то не мог сдвинуться с места. Бомба взорвалась в реке недалеко от водокачки, подняв столб воды. Другая же рванула за невысоким холмом. Осколки пронеслись над моей головой, но взрывной волной меня швырнуло на землю.

Оглушенный, не знаю, сколько времени пролежал. Наконец поднялся. Голова гудела, но страх погнал меня в гору по тропе к своему дому. Бомбежка к этому времени закончилась, но в городе поднимался дым пожарищ. Удивительное дело, но наша улица не пострадала.

Я не пошел сразу домой, а посидел на улице, дождался, когда шум в ушах стихнет. Мама принялась меня бранить: «Почему бегаешь где-то во время бомбежек?». Помнится, я по-взрослому ей ответил: «Мам, а если бомба угодит в окоп (вырытый на нашем огороде), в котором мы все прячемся?». Она же, потрепав меня по голове, сказала: «Поешь, сынок, проголодался ведь. У нас сегодня гороховый суп и жареная картошка с луком».

Мама панически боялась бомбежек. В 1919 году она, одиннадцатилетняя, шла по Болховской, когда в небе появились аэропланы Деникина. И она, и другие люди остановились поглазеть на это невиданное зрелище. Но с аэропланов посыпались бомбы. Стоявший рядом железнодорожник сбил ее с ног и закрыл собой. Бомба рванула неподалеку. Спасителя ранило, а мою маму контузило. С тех пор у нее иногда случались приступы.

Бомбежки Орла фашистами становились все яростнее. Бомбили даже Рабочий городок (бывший женский монастырь). И все потому что по приказу Гитлера в первую очередь нужно было уничтожить активную часть населения, а там жили семьи рабочих. Преступные планы фашистов были таковы: «Тотальное разрушение Советского Союза; уничтожение России как государства; уничтожение активной части населения». Прочие же должны были стать рабами. Уже до начала войны с СССР генеральный план «Ост» определял судьбу покоренных народов и порядок заселения захваченных территорий немцами. Возглавлял этот человеконенавистнический план ставленник Гитлера рейхсфюрер СС, изверг человечества Г. Гиммлер. И уже в мае 1941 года начальник штаба ОКВ, генерал-фельдмаршал В. Кейтель подписал распоряжение о том, что немецкие солдаты и офицеры заранее освобождались от ответственности за свои будущие преступления на оккупированной советской территории.

Владимир Басов

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям