Орелстрой
Свежий номер №36(1240) 11 октября 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Новости

Некстати

17.08.2015

Жизнь в поисках счастья. В чудесной повести Аркадия и Бориса Стругацких «Понедельник начинается в субботу» ученые занимаются не своим делом: не наукой, а магией. В разряд чудесных явлений, не поддающихся системному анализу, авторами включено счастье. И впрямь… Все, что смогли сделать исследователи, – собрать несчетное множество противоречивых определений. Причем ни одно из них не было формулой счастья. В лучшем случае – уравнением со многими неизвестными.

 

Однако соблазн неодолим: то, что сердце хочет иметь, ум хочет понять. Время от времени я тоже пытаюсь высказаться по этой теме, завораживающей воображение и томящей душу. Получается не очень. Все – слова, слова, слова. Перефразируя знаменитое высказывание блаженного Августина о времени, невозможность определить суть дела можно выразить так: если никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что такое счастье; если бы я захотел объяснить спрашивающему – нет, не знаю.

В идеальной сфере сознания существование и счастье суть две вещи нераздельные, а в жестокой действительности – неслиянные. Хотя в начале жизни поверить в это трудно. Юность – лучшее время для ожидания лучшего. Юности не терпится преодолеть возрастные ограничения, чтобы исполнить заветные чаяния. По убеждению молодых умников, мир полон старыми дураками, не понимающими, как нужно жить, и они, свободные от предрассудков люди нового поколения, покажут себя в этом плане наилучшим образом – как только получат свой шанс. Когда же в их распоряжении оказывается все, что необходимо для хорошей жизни, оказывается, что для счастья этого мало. А ведь нужно еще что-то отложить на старость… которая подкралась незаметно и подобралась вплотную. Кто бы мог подумать, что жизнь так коротка!

С годами в сфере сознания возрастает сенсорная энтропия: все меньше желаний, все больше сожалений. Наращивается приверженность к утраченному времени, отложившемуся медом воспоминаний в сотах памяти. Это странное чувство, исполненное сладостной грусти, называется ностальгией. Душа все чаще отворачивается от злобы дня и обращается в ретроспективу – отправляется бродить по темным аллеям былого в надежде найти нечто потерянное… это тем труднее, что невозможно понять, что именно потеряно.

В начале романа «Анна Каренина» Лев Толстой постулировал простую вещь: все счастливые семьи одинаковы… Намереваясь на множестве образных примеров предостеречь читателей от пагубных заблуждений и наставить на истинный путь жизни, он всей мощью своего мятежного гения развеял все иллюзии относительно того, что счастью можно научиться. Есть тысячи способов быть несчастным, и лишь один – быть счастливым. Но никто из счастливых людей вам его не скажет – потому что сам не знает, как это у него получилось. А если скажет, то соврет.

Александр Пушкин судил о житейском счастье с критической трезвостью: Привычка свыше нам дана, замена счастию она. Не он один так полагал. 15-е примечание автора к «Евгению Онегину» отсылает к мнению Шатобриана, высказанному в романе «Рене»: Если бы я имел безрассудство верить в счастье, я бы искал его в привычке. А Шатобриан, вероятно, переиначил по-своему афоризм Шамфора: Трудно найти счастье в себе самом, и уж совсем невозможно найти его во внешних предметах. Это заявление, при всей его авторитетности, настраивает на несогласие. Предосудительная связь счастья с эгоцентризмом вызывает сомнения в нравственной состоятельности гедонизма. Что-то со счастьем не так, если его нет нигде, кроме как в собственном представлении. На те же логические грабли наступает Павел Крусанов, в романе «Ворон белый» подводя доверчивого читателя к тому же выводу: Если ты такой прохвост и бездарь, что не находишь счастья в себе самом, то нечего искать его и в другом месте – все равно обманут. Как видите, та же мысль, но выражена по-нашему: весомо, грубо, зримо.

Что из этого следует? Ничего. Ответа нет, потому что задача была поставлена неверно. Жизнь, проведенная в поисках счастья, – напрасно потраченная жизнь. Оборачиваясь назад, на пройденный путь, человек понимает, что все, мимо чего он прошел, занятый собой, было незамеченным счастьем.

Тетрафармакон Эпикура

Пожалуй, самым уравновешенным мыслителем в истории философии был афинянин Эпикур, основавший в своем саду школу радости. Нет, ничего такого, о чем вы сейчас подумали! Радость по Эпикуру не в эскалации плотских наслаждений, а в релаксации душевных напряжений. Стать эпикурейцем просто; разумному человеку не надо ничего сверх обыкновенного, чтобы жить хорошо.

В своем учении Эпикур обосновал возможность компромисса между оптимизмом и пессимизмом по основному вопросу человеческого существования. Он утверждал, что самое ужасное из всех зол – смерть – не имеет к нам никакого отношения: когда мы есть, ее для нас нет, а когда она настанет, нас не будет. Значит, не о чем беспокоиться.

Достоверность своего учения Эпикур доказывал тем, что сам следовал тому, чему учил других. Вплоть до крайнего предела. Умирая, он пишет другу последнее письмо. Писал я это тебе в блаженный мой и последний мой день. Боли мои от поноса и от мочеиспускания уже так велики, что больше быть не могут; но им противостоит душевная радость о беседах, которые были между нами. *)

От трудов Эпикура сохранилось мало, да и то в пересказах. Но целительную суть своего учения он изложил в четырех тезисах, в реестре ментальных медикаментов проходящих под фирменным названием тетрафармакон, что в переводе с греческого значит четверолекарствие:

• Не бойся неизвестности.

• Не страшись смерти.

• Блаженство достижимо.

• Страдание преодолимо.

Все эпикурейство в конечном счете сводится к одному терапевтическому предписанию: живи и радуйся. Просто и ясно. Только вот маловато в нас простоты, а ясности и того меньше. За две с лишним тысячи лет после Эпикура человечество много чего придумало для своего удовольствия, а паче того для взаимного терзания. Но вот чему люди в большинстве своем так и не научились – просто жить.

Последние слова великих и малых

В идейном родстве с эпикурейством находился античный стоицизм. Вот его основной тезис: Никому не следует особенно скорбеть из-за того, что случается со всеми. Так сказал величайший из ораторов Цицерон. Хорошо сказал! Однако сам скорбел, да еще как, когда по ходу гражданской войны оказался жертвой общей вражды и был вынужден искать спасения в бегстве. Центурион, посланный по следам беглеца, настиг его, отрезал слишком умную голову и доставил на форум, где этот жуткий трофей возложили на трибуну, с которой бывший хозяин головы произносил исторические речи.

Луций Анней Сенека, не любивший Марка Туллия Цицерона, сказал о нем так: ни в счастье не был спокоен, ни в несчастье терпелив. Мощно приложил! Как лаконичны и точны были античные классики! Кажется, все главное о жизни они уже сказали. Сам Сенека, бывший наставником императора Нерона, под его эгидой долго жил в славе и роскоши, – но, потеряв доверие, был принужден тираном к самоубийству. Как свидетельствует Тацит, философ своей смертью доказал действенность своего учения. То есть сумел ответить за базар. Истекая кровью из вскрытых жил, он до самого конца сохранял самообладание. И так как даже в последние мгновения его не покинуло красноречие, он вызвал писцов и продиктовал многое, что было издано. **) Правда, Тацит умалчивает, что именно наговорил Сенека на пороге двух миров. Жаль…

Последние слова других замечательных людей сохранены в анналах танатографии. Говорили они по-разному. Умирающего Фонтенеля, знаменитого (в свое время) писателя, спросили: – Как вы себя чувствуете? – Ничего, - ответил Фонтенель, – только жить как-то трудно. Как тонко сказано! Люди эпохи Просвещения в жизни и в смерти старались следовать классическим образцам. Чтобы точка в конце жизни превратилась в пересудах современников в восклицательный знак. И болезненной занозой засела в памяти потомков. Вольнодумец Вольтер, устраиваясь на одре болезни, привычно работал на имидж; суммируя жизненный опыт в эффектный афоризм, он сказал так: Я оставляю этот мир таким же глупым и злым, каким застал его по приходе. Поддерживая репутацию, Вольтер являл красноречие, пронизанное насмешкой; на предложение священника, призывающего грешника к покаянию, отречься от дьявола, Вольтер ответил, что сейчас ему не время наживать новых врагов. Но когда стало совсем невмоготу выдерживать скептическую позу, взмолился: Ради Бога, дайте мне умереть в мире! Умереть в этом мире, глупом и злом, чтобы возродиться в ином… или не возродиться.

Другой знаменитый философ, тяжелодумный педант Гегель, до конца оставался последовательным диалектиком, и смысл своей жизни свел к противоречию: Меня понимал всего один человек, да и тот неправильно. Иное дело – Кант; это, пожалуй, наиболее самодостаточная личность из всех, когда-либо живших на земле, – в жизни он был доволен малым, и в смерти нашел удовлетворение: Все хорошо… А вот великий физик Ричард Фейнман, известный своим энергичным жизнелюбием, не усмотрел в смерти ничего интересного: Я не хотел бы умирать еще раз… скучное занятие.

Иногда в последних словах (как в капле смертного пота) выражается сокровенная сущность умирающего. Атеист Генрих Гейне умер так же дерзко, как жил, – рассчитывая на благость Бога, в которого не верил: Бог простит меня – это его ремесло… Карл Маркс, основоположник диалектического материализма, в конце жизни смертельно устал радеть о судьбе человечества и сказал коротко и ясно: Пошли вон! (Хорошо, что в немецком языке нет мата.) А вот социалист Герберт Уэллс, англичанин до мозга костей, до последнего вздоха сохранял выдержку: Со мной все в порядке.

Иногда последние слова неординарных людей поражают драматизмом. Вот, например: Люди, я любил вас! Будьте бдительны! Если не знать, что это написал перед казнью чешский антифашист Юлиус Фучик, можно подумать, что это цитата из завещания Феликса Дзержинского. По-своему поразительны последние слова Карла Гебхардта, группенфюрера СС, личного врача и школьного друга Гиммлера: Я сожалею, что в мире еще осталась несправедливость. Этот гуманист был повешен за организацию медицинских экспериментов над заключенными концлагерей; хотелось бы понять, что эта сволочь считала справедливостью…

Во врачебной практике неисследованным культурным слоем отложился большой массив предсмертных высказываний обыкновенных людей, умиравших так же трудно, как жили. Эти слова большей частью ничего не значат или значат очень мало. Но в этой незначительности человеческая участь исполняется поистине трагического звучания. В той мере, в которой Чехов выше Шекспира.

Один из реаниматоров записывал в отдельную тетрадку последние слова тех, кто умирал в его дежурство; эти тексты хроникер смерти разместил в Интернете – анонимно. Выборка поучительна тем, что никто из простых умирающих, в отличие от людей публичных, не позировал на смертном одре. Были люди, которые, умирая, ругались последними словами. Другие умирали по-другому. Один мужчина, умиравший от разрыва сердца, повторял как заклинание имя своей жены. Ветхая старушка, для которой жить значило хлопотать, то ли попросила, то ли посоветовала доктору: Помой смородинку, сынок, она только-только с огорода… Пока мыли, ее не стало.

Больше всего трогает (нет! давит на душу) шепот маленькой девочки, умиравшей в больничной палате после напрасной операции: хочу домой… В два обыденных слова вместились без остатка вся напрасная мудрость и неисцелимая печаль Екклесиаста – самой человечной из всех книг Священного Писания. Ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить его по улице плакальщицы…***)

Иисус Христос, пришедший в мир, чтобы принять и попрать смерть, как свидетельствуют Матфей и Марк, в последний момент дрогнул: Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оставил? Но, согласно Иоанну, после того Иисус сказал еще одно слово: Совершилось! Что совершается в этот момент, живым знать не дано. И не надо этого знать. Иначе все, что человек имеет в себе, он будет беречь на смерть – ничего не тратя на жизнь. Тем самым лишив смысла и жизнь, и смерть.

Важно не то, что человек скажет людям напоследок. Важно, что скажут люди ему вслед. Провожая в великую неизвестность, которой нет имени. Назовем ее вечностью.

*) Диоген Лаэртский «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов».

**) Корнелий Тацит «Анналы» XV; 63.

***) Екклесиаст: 12; 5.

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям