Орелстрой
Свежий номер №40(1244) 15 ноября 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Осадок дня

Своемерные записки на полях календаря

23.04.2012

2 апреля, понедельник

Эта неделя началась для меня в модусе ожидания: выходит в свет моя новая книга. Александр Литюга, добрый мой приятель и наш известный издатель, с профессиональной уверенностью притормаживает нетерпение: все идет по графику. – Ваше издательство, – почтительно обращаюсь я к нему, – скоро ли?!. – Всему свое время, – говорит он, вторя суровой мудрости древнего моралиста, – время писать книги и время печатать книги…

 

3 апреля, вторник

Эта новая книга – очередной том своемерных заметок на полях календаря. Литературный эксперимент, затеянный под свою ответственность и поддержанный редакцией «Орловского вестника», постепенно набирает годовые обороты. По мере того, как нарабатывалась практика, яснее выявлялись поэтика и проблематика открытого дневника. Собственно говоря, пространного сочинения на свободную тему. Без общего плана и ясной цели. То есть – эссе.

Классическим образцом и методическим пособием жанра являются «Опыты» Мишеля Монтеня. У меня нет другого связующего звена при изложении моих мыслей, кроме случайности. Я излагаю свои мысли по мере того, как они у меня появляются; иногда они теснятся гурьбой, иногда возникают по очереди, одна за другой. <…> Я свободно высказываю свое мнение обо всем, даже о вещах, превосходящих иногда мое понимание и совершенно не относящихся к моему ведению. Мое мнение о них не есть мера самих вещей, оно лишь должно разъяснить, в какой мере я вижу эти вещи. *)

Снова и заново я стараюсь прояснить резоны своего письма: право держать слово. Сложнее всего в актуальной эссеистике найти верное соотношение между личной пристрастностью и общественной полезностью. А еще – опосредующую и отстраняющую интонацию. Памятуя утверждение филолога Михаила Бахтина: В интонации слово непосредственно соприкасается с жизнью. И держа в уме предостережение фантаста Нила Геймана: Если облечь жизнь в слова, то и не жизнь это вовсе. Так трудно определиться, – что из потока сознания, текущего по руслу дней, будет стоить потраченных слов…

 

4 апреля, среда

Как делается литература? Некое внутреннее беспокойство исподволь овладевает мыслями… постепенно что-то проясняется в сознании, и на этот свет из тьмы забвения слетаются мотыльки слов. И пальцы тянутся к перу, перо к бумаге…

Писатель пишет главным образом для того, чтобы заполнить некое зияние в семиосфере **), видимое ему одному. Три фазы литературной работы: идея – язык – текст. Чтение – движение мысли в обратном порядке. Текст как таковой – карта умозрительного пространства и реестр утраченного времени.

Мало видеть мир – надо видеть его всегда заново, узнавая и не узнавая. А чтобы видение стало ведением, нужно опосредовать его так, чтобы смыслы и образы обрели условную форму, выдерживающую испытание литературной критикой.

5 апреля, четверг

Произведение искусства едино в трех ипостасях: представление – воплощение – восприятие. Я пишу, потому что это нужно мне. Но издание книги имеет смысл, если это еще кому-то нужно. В высокоразвитой информационной среде частное высказывание вступает в коммуникативные отношения с подвижным множеством уже имеющихся смыслов и – через освоение или опровержение – становится частью общественного мнения. Таким порядком сочинитель становится писателем. Ну а степень его признания в этом статусе зависит от множества обстоятельств, от автора не зависящих.

Книги имеют свою судьбу… Автором этого крылатого выражения, пережившего века и века, был римский грамматик Теренциан Мавр. В некогда популярном сочинении «О буквах, слогах и размерах» он впервые сформулировал идею литературного рока. В том же высказывании он уточнил начальные условия книжного существования: … смотря по тому, как их принимает читатель. Судьба книги: фатум… или фантом. Когда читатель берет в руки любую книгу, он должен помнить, что в его руках ее судьба. И судить по справедливости… по возможности не забывая о снисходительности.

6 апреля, пятница

Тому, что я есть как писатель, я обязан хорошим и разным людям. Людям, облеченным административной властью, которые поддерживают литературные возможности в нашем крае. Людям, обладающим собственным мнением, которые признали мои труды достойными внимания. Моя признательность тем более велика, что я сам понимаю спорность моих опытов в стихах и прозе – как по способу выражения, так и по существу сказанного.

Что в какой-то мере оправдывает мое авторское право на словесный произвол – у меня нет ни малейших претензий на учительство. Я сам учился понемногу чему-нибудь и как-нибудь и не имею никакого основания для того, чтобы как-то влиять на направление чьих-либо мыслей. Мои философические письма адресованы до востребования.

Литература не трибуна и не кафедра, не алтарь и не паперть. Литература суть любовная история языка. Потому так губительно для нее всякое злоупотребление, будь то коммерческое блядословие ***) – развращение речи в продажной журналистике и массовой беллетристике, будь то постмодернистское словоблудие – насилие над языком в особо извращенной форме.

Трудно быть автором. Конечно, можно успешно устроить свою речь в рамках господствующего или протестного дискурса. Надо только сверить своемерный образ мира с одним из уже утвержденных образцов. И умолчать лишнее. И прикрыть зияние риторикой. Но всякое искажение смысла книги фатально сказывается на ее судьбе. Автору нельзя уверять читателей в том, во что не верит сам. Так же, как автор не вправе врать, чтобы добавить к себе интереса. Измышлять можно, а извращать нельзя. Вымысел не есть обман, – как сказал Булат Окуджава.

Литература живет вымыслом и умирает от вранья. Если я ловлю себя на том, что пытаюсь угодить властям или потрафить читателям, то нещадно стираю зараженный сервильностью фрагмент. Но когда текст выходит в свет и тираж расходится по рукам, я перечитываю его как чужой, – воспринимая как бы со стороны собеседника. И нахожу много чего возразить самому себе.

Суждения действеннее, но сомнения достойнее. Когда я собираю слова в выражения, всегда остерегаю себя от искушения поддаться инерции речи. Прежде чем один раз сказать, надо семь раз подумать. Согласен ли ты с тем, что говоришь? Понимаешь ли ты то, с чем согласен? Так и не дойдя до вывода, я артикулирую предварительные результаты в виде фрагментарного текста – заинтересованный читатель сам разберется, что к чему.

Я надеюсь на разборчивого читателя. Порой эта надежда (как и всякая другая) оказывается напрасной. Если какая-либо вольная мысль может быть понята превратно – будьте уверены, кем-нибудь именно так она и будет понята. Что ж… издержки ремесла. Чтобы всем нравиться, надо самому быть ничем. Собственная позиция, независимая от общего мнения, никак не защищена от критической агрессии. А банальность неуязвима. Любому сомнению ума легко и просто противопоставить прописную истину. Но ведь если суждение строится в пределах известного и очевидного, оно в итоге сводится к тавтологии. А = А. Ну и что? Мышление, как и творчество, всегда связано с риском. С допущением, что некая вещь не равна самой себе. И мы, чтобы понять ее, должны приравнять к чему-то иному… так рождается метафора.

Любое смелое предположение спорно. Но, если мы удерживаемся в пределах культурного поля, в дискуссии следует обсуждать то, что сказано, а не осуждать того, кто это сказал. У нас же, к сожалению, общепринятый метод идейной критики – алогичный. Проще опорочить оппонента, чем опровергать его аргументы. В практической полемике argumentum ad hominem ****) является самым неотразимым.

Скептическое отношение к прописным истинам и неписаным правилам изрядно затруднило мою писательскую карьеру. Вплоть до того, что некий критик (назовем его: Загородичев), войдя в раж, обличил меня как нигилиста и модерниста, русофоба и мизантропа. Я так и не понял, с чего его так пронесло… Не вписавшись в регламент, я потерял право на место в литературной иерархии. Но зато нашел своего читателя. И тем вполне утешен. Ибо для писателя, как я полагаю, прочтение предпочтительнее почтения. И потому с терпением и тщанием намерен продолжать свое безнадежное дело. В согласии с традицией отечественного инакомыслия. Понимая, что это ничего не меняет в сложившемся порядке вещей.

7 апреля, суббота

Такое странное чувство: держать в руках сигнальный экземпляр, – оглядывая суперобложку, поглаживая по корешку, пролистывая страницы…

Ермаков В.А. Осадок дня.

Своемерные заметки

на полях календаря. 2011.

Орел: АПЛИТ, 2012.

   

Какова будет судьба новорожденной книги? На многое не надеюсь. И все же… Дай Бог каждому экземпляру из немногочисленного тиража попасть в хорошие руки.

8 апреля, воскресеньеУ Николая Лескова в качестве эпиграфа к «Мелочам архиерейской жизни» приведено одно язвительное высказывание, которое я стараюсь припоминать почаще, – особенно в тех случаях, когда в силу благоприятных обстоятельств начинаю представляться значительной личностью. Вот, рекомендую: старинное средство от самодовольства. Нет ни одного государства, в котором бы не находились превосходные мужи во всяком роде, но, к сожалению, каждый человек собственному своему взору величайшей важности кажется предметом. *****)

Нельзя познать самого себя, если не определить свое положение в координатах действительности; главное при этом – не ошибиться в масштабе. Нельзя человеку претендовать на особое место среди людей без того, при этом не поставив себя под сомнение. Чувство реальности в инструментарии самопознания лежит рядом с чувством юмора.

Проходя под триумфальной аркой, карлик пригибает голову. Ибо внутреннему взору своему он представляется великаном.

В. Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям