Орелстрой
Свежий номер №13(1217) 19 апреля 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Специально для "ОВ"

Неравнодушный Виктор Панков

14.02.2017

Орловскому художественному училищу – 45. Приятно, что это событие в нашем городе проходит заметно. Главное в череде мероприятий, конечно, ретроспективные выставки преподавателей и студентов – в школе искусств и народных ремесел, в университете, в стенах самого ОХУ. И главный герой сегодняшнего интервью, конечно, ко всему этому причастен. Ведь он едва ли не самая легендарная личность этого замечательного учебного заведения. Увидев его даже мельком, точно ни с кем уже не спутаешь. Креативный дизайнер и талантливый педагог. Большой оригинал и самоотверженный градозащитник. Виктор Панков. Человек, с которым мне очень давно хотелось поговорить на страницах нашей газеты. И вот, наконец.

Его учителя

– Виктор Владимирович, современная история Орловского худучилища началась с 1971 года. Вы преподаете там с 1978-го. Вас очень любят студенты. А вы любили своих учителей?

– Были учителя, о которых я точно могу сказать, что взял у них, чему научился, что они мне открыли, пусть даже случайно, сказав что-то походя. Один из первых – преподаватель первой в городе «художки» Николай Иванович Голобоков. Это не просто легенда… Думаю, о нем в таких же тонах расскажут многие из его учеников.

С обычной школой мне тоже повезло. С пятого класса я учился в 12-й, где рисование вела Галина Ивановна Колупаева – тоже, как я потом понял, культовая личность. Во-первых, она была настоящей иконой стиля, всегда подтянута, со вкусом одета. Шестидесятница в самом наилучшем смысле слова – про таких снимают фильмы типа «Доживем до понедельника». Это была такая, знаете, хозяйка, для которой не было «трудного класса», она легко справлялась с любой проблемой.

В институте судьба свела с Гиви Дмитриевичем Калмахелидзе. На третьем курсе он с самого начала стал давать вещи, которые я сейчас и веду. Он открыл нам шрифтовую композицию, о которой мы тогда ни сном ни духом, графику, бионику... Это было очень свежо, неведомо, но, как оказалось, близко мне. Вполне естественно, что именно у него я защищал диплом, делая серию плакатов.

А после армии пришел преподавать в художественное училище. И там встретил Людмилу Парицкую. Эту «дамочку» было невозможно не заметить. Не только потому, что она очень яркая и совершенно самодостаточная женщина. Чувствовался грандиозный уровень во всем, что она делала. И у нее, безусловно, тоже было чему поучиться и в человеческом плане, и в профессиональном. Мы стали работать в тандеме, разработали программу по основам композиции, которая до сих пор актуальна.

Что спасет образование

– О хаосе, царящем сейчас в системе школьного образования, говорят даже те, кто пока с этой проблемой не сталкивался. А на среднем специальном происходящее отражается?

– Конечно. И очень сильно. В образовательном процессе все взаимосвязано. Я говорю только на основании собственных сравнений, причем недавних: предыдущего года или ему предшествовавшего.

У меня сейчас (по нынешним меркам) очень хорошая группа: ребята живые, они слушают и слышат, амбициозны в лучшем смысле этого слова, их легко заинтересовать. И, тем не менее, я постоянно «спотыкаюсь» на несовпадении нашего языка. Мне говорить с ними уже не так легко, как было со студентами, допустим, десять лет назад, когда у всей страны была более-менее единая информационная база. Мы все знали некий набор картин, фильмов, музыкальных произведений, литературы и прочих, условно говоря, культурных «меток», упоминание которых в диалоге не требовало объяснений. Сейчас я по привычке говорю: Дейнека – слышали о таком художнике? Реакции ноль. Тогда второй вопрос: кого из русских художников знаете? Отвечают: Репина. Тут же прошу назвать три его картины. Тишина. Если повезет, вспомнят «Бурлаков на Волге». То же с мировым искусством: кроме «Моны Лизы» привести какой-либо пример в качестве хрестоматийного без репродукции очень затруднительно. Спросить, кто написал «Сикстинскую мадонну», – почти наверняка поставить в тупик. «Программа виснет».

То, что мы видим у поступающих к нам ребят, это уже результат работы системы. Все происходящее в системе образования я условно называю «еГэ». Хотя речь не только об экзамене. Введение его и все связанные с этим последствия – лишь вершина глобальной проблемы, которую нам дали пообсуждать, «покусать», но не решили. Чем дальше движется дело, тем очевиднее становится ментальный разрыв между людьми, образованными в прежней системе, и поколением, уже вполне дееспособным, которое зацепило эту сегодняшнюю «заразу». В результате начинают подгонять линейку, шкалу под нужную величину: не можешь учиться на пять? Не беда – назовем тройку пятеркой и так повысим успеваемость. При падении образования снижать критерии его оценки – преступление перед будущим. Даже в СССР такое называлось приписками.

Наше училище спасает давно сложившийся коллектив. Поэтому все эти враждебные вихри, которые то и дело над нами реют, никого еще с пути истинного не сбили. Никто не сказал: да ладно, давайте приспособимся и будем эту чушь сеять в массы. Каждому из нас легче сменить место работы, забросить преподавание и заняться каким-то практическим творчеством, чем поддаться на уловки горе-реформаторов и погубить то, что мы выстраивали и выверяли годами.

– Объединение, присоединение, укрупнение учебных заведений – еще один сегодняшний сомнительный тренд. Худучилища он не коснется?

– Я себя утешаю так: сколько существует наше училище, столько идут подобные слухи. Как только начинаются проблемы с бюджетом (а они постоянно присутствуют), тут же возникают разговоры о слиянии. Думаю, до сих пор этого не произошло только потому, что трудно понять, с кем нас объединить.

Факультет – это же не какой-то космический модуль нового поколения, который можно пристыковать к старому кораблю, слегка усовершенствовав технические характеристики. К учебным заведениям такой подход не применим, это ведь не просто перечень дисциплин, численность контингента и «кол-во кв. м» на человека, по которым теперь составляются рейтинги неэффективности. Учебное заведение – это живые кадры, семья, атмосфера, словом, живой организм.

Борьба с убожеством

– Среди многочисленных ваших жизненных амплуа есть одно, на мой взгляд, особенно важное. Вы градозащитник. Как занесло на эту стезю?

– Вы не поверите, я никогда не думал, что окажусь в таком качестве. Может быть, это отчасти примиряет меня сегодняшнего со многими пассивными людьми. Хотя, конечно, не примиряет с врагами нашего наследия. Какое-то время назад я и сам был равнодушным в том смысле, что говорил себе: ну, кто-то там что-то делает, и ладно. Я даже помню, что когда недалеко от места, где я живу, на Дворянке, сносили старые домики (сейчас там стоит коммерческий институт), я все это видел, мы охали-ахали, ну и все.

А вот когда строили новый корпус детской больницы, мы вместе с другими активными гражданами уже пытались противодействовать. Потому что там под лозунгом «Все лучшее – детям» уничтожили чудесный сквер, уютнейший уголок Орла, где даже жили белки. Там на этапе закладки фундамента был реально поврежден грунт (в этом месте сплошь карстовые породы!), что еще отзовется, если не нам, то нашим детям. Я сам все это видел, делал фото, мы били тревогу. В отписках же, которые нам присылали отовсюду, говорилось, что все согласовано, читай: законно, а следовательно, правильно. Тогда только я понял, каких грандиозных масштабов достигла ложь, причем она мимикрировала – люди думают не о последствиях своих деяний, а о сиюминутном наваре, живут в режиме многоходовок: сначала мы это назовем так, потом оформим эдак – и вот уже Авель становится Каином, хотя все как бы верно.

Так и началась эта моя градозащитная тема. Когда я вижу сегодня эту больницу, смотрю, что ставят на месте старинных домов, как рубят вековые деревья с уникальной историей, уничтожают целые природные территории, я понимаю, насколько это чудовищно, и оставаться безучастным уже просто не в силах. Хотя, поверьте, есть в жизни намного более интересные вещи, чем борьба с моральным убожеством.

Счастливчик

– И для вас это…?

– Любимое дело, например. Общение со студентами. Человек, получив образование, попадает в трудовой коллектив, как правило, взрослых людей и проживает в нем свою жизнь. Общаясь, люди «притираются» друг к другу и рука об руку идут к… старости. В моем же случае – совершенно иная, обманная модель. Моя ежедневная среда общения – ребята от 15 до 18 лет, я с ними живу по четыре года. И каждый год добавляются новые, тоже становятся частью моего круга, а «старые» уходят. Среда постоянно обновляется. Так вода в моей реке не застаивается, не становится затхлой, не мутнеет. Я живу, не задумываясь о возрасте. И в итоге не ощущаю его. Так что педагогика – это для меня такой позитивный вампиризм.

– Поэтому вы так прекрасно выглядите? Вряд ли кто-то даст вам ваш истинный возраст.

– Ну, если учесть, что я для этого вообще ничего не делаю…

– То есть маски, кремы, пластические операции – это не про вас?

– Боже упаси, я слишком ленив для этого! Даже смешно говорить. Признаюсь, я и здорового питания-то не слишком придерживаюсь.

– Нет ощущения мимолетности жизни?

– Я, конечно, шокирован тем, как несется время. Но, честно говоря, лет в сорок я был больше этим опечален. Как-то свыкаешься с мыслью о неизбежности конца – каждая смерть близкого оставляет зарубки на сердце, которые должны зарасти, иначе жить невозможно. Они зарастают. И живешь дальше. Смысл жизни – только в жизни. Нужно стараться делать так, чтобы она была интересной, наполненной. Если у тебя есть дело, которое тебя увлекает, стоит всецело отдаться ему. А если еще есть любимые и любящие тебя люди, то ты вообще счастливчик.

Беседовала Ольга Шевлякова, фото Дмитрия Ишкова

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям