Орелстрой
Свежий номер №19(1223) 7 июня 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

13.04.2017

Критический дискурс 1. Рассуждение об общественности. Согласно определению Аристотеля, человек по своей природе есть общественное животное. 1) С этой философской аксиомой согласны все – но политические практики из нее выводятся разные. Как это часто бывает в сфере человеческих отношений, – постулаты сходствуют, а результаты разнятся…

Основу социального устройства составляет бинарная оппозиция двух охватывающих друг друга больших вещей – государства и общества. В системности социума государство проявляется как господство, а общество как соперничество. Государство устанавливает правила игры, а общество следит, чтобы игра велась честно. При согласованном взаимодействии возникает пространство свободы как осознанной необходимости, когда социальный потенциал реализуется в национальной форме.

Сущность государства – власть: символическое и физическое насилие, имеющее целью утверждение порядка. Сущность общества – ответственность: ограничение системного принуждения существующей необходимостью. Система взаимодействия административной власти и социальной ответственности в разработке сложна и в работе ненадежна, но ничего лучшего пока не придумано.

Общественное сознание есть не что иное, как осознание людьми своей общности, – однако существование каждого по определению эгоцентрично. Возникает парадокс, из которого вырастает проблема справедливости. В сатирической притче Оруэлла о самоуправлении скота, оставленного без присмотра, в основу демократического порядка положен гениальный нонсенс: все животные равны, но некоторые равнее. 2) Скажете – глупость! нелепость! Увы, именно такова демократическая эмпирика. Самые равные в режиме народоправия составляют правящую элиту, менее равные – общественность, а просто равные – народ. За счет статусного преимущества некоторые общественные животные становятся страшными зверьми…

Неприятно откровенный персонаж Достоевского, переживающий жизнь в подполье, говорит о том, что будь он подлее, мог бы подвизаться на ниве общественной деятельности. И как же он, подлец, отлично рассуждает о выгодах служения общим идеалам! Уважения к себе за это потребую, преследовать буду того, кто не будет мне показывать уважения. И такое себе отрастил бы я тогда брюхо, такой тройной подбородок соорудил… что всякий встречный сказал бы, смотря на меня: «Вот так плюс! вот уж настоящее положительное!». 3) Сказал как сглазил… по этому образцу в русской жизни сложился образ действий профессиональных общественников, требующих к себе уважения! Вот и в нашем городе многие из тех, кто к настоящему делу не годен или не охотен, выбрали себе общественное поприще – и, благодаря умелому обхождению с властями, достигли на нем степеней известных, вплоть до почетного гражданства. Бюрократическое производство пустозвонов в провозвестники вводит рядовых граждан в сомнение: есть ли у нас гражданское общество хотя бы как социальный проект или оно только риторический мираж на горизонте духовной пустыни?

Основа устойчивости хорошо организованного социума – подвижное равновесие между государством и обществом. Непреходящая беда отечественной истории в том, что государства у нас всегда слишком много, а вот общества несоразмерно мало. В современной России после свержения партийной тирании установлена демократическая форма правления. Но в действительности все не так, как на самом деле. Заново учрежденное общенародное государство как-то незаметно стало самодостаточным, самодовольным и самодержавным.

Когда гипертрофированное государство сосредоточивает всю полноту власти в бюрократическом аппарате, оно перерождается в номенклатурную диктатуру. Общество, отчужденное от механизмов воздействия на работу правительства, сводится к бесформенному и бессодержательному понятию общественности. Поскольку порядочные люди не любят попадать в сомнительное положение, в общественность зачисляются сознательные энтузиасты, любящие власть во всех ее проявлениях.

Чтобы не дать повода к подозрениям в предвзятости, особо оговариваю, что гражданскую сознательность считаю идейным основанием социальной ответственности. Не имея ни склонности, ни способности к общественной деятельности, свою социальную уклончивость я осознаю как идейную недостаточность. И ни в коем случае я не хотел бы задеть сарказмом никого из достойных граждан, жертвующих часть личной жизни общественной необходимости. Но наше общее горе в том, что ключевые позиции в общественной сфере большей частью захвачены ретивыми карьеристами, получающими реальные привилегии за виртуальные деяния. Стараниями пособников власти опустошается смысл общественной деятельности – и нарастающее разочарование общества в демократии обрекает социальное проектирование на очередную неудачу.

Чтобы поддержать теоретическое построение эмпирическим материалом, ниже привожу три характерных примера – один общего порядка, а два в конкретном ракурсе.

Первый пример гражданского извращения являет идейное движение, позиционированное в общественном сознании как возрождение казачества. Вот уж поистине заведомо лживое измышление! с какого бодуна кому-то примерещилась в нашем регламентированном донельзя образе жизни казачья вольница? В категориях этнологии и социологии казачество – специфическое сообщество, складывающееся на окраинах государства из маргинальных элементов, объединенных трудностью и опасностью прифронтовой жизни. По старому контракту с государством казачество получало местное самоуправление, землю во владение и освобождение от налогов – обязываясь за полученные привилегии военной службой. Нет этого – нет и казачества; есть ряженые в казаков безлошадные мужики, увлеченные ролевой игрой. Оно бы и ладно; как говорится в народе, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось… но самопальные есаулы требуют, чтобы их потешное войско принимали всерьез, оказывая всемерную административную и финансовую поддержку; взамен они готовы кричать любо! всем безобразиям, исходящим от власти. Трезвые современники со сдержанным раздражением смотрят на этот балаган и ни на грош не верят, что кто-либо из самодеятельных артистов может делать то, на что подрядился по роли – по весне землю пахать, а на войне шашкой махать.

Фиктивное возрождение казачества – фарс, который организаторы пытаются представить как эпос. Такая же подмена лежит в подоплеке многих других общественных объединений, организованных по указке начальства в угоду руководству под эгидой правительства. Власть своекорыстно подыгрывает креативным реставраторам пережитков прошлого, в то время как непосредственные интересы населения или игнорируются, или подавляются. Наглядный пример общественной беспомощности в местном контексте – варварская реконструкция Ленинской улицы, проведенная вопреки ясно выраженному несогласию горожан с навязанным проектом. Где, спрашивается, была наша общественность, когда власти отваливали большие деньги, в кои веки выделенные из федерального бюджета, на сооружение громоздких саркофагов, начисто лишенных эстетической привлекательности и эмпирической целесообразности?

Второй пример властного волюнтаризма, показательно преодолевающего общественное сопротивление, – памятник Ивану Грозному, на страх врагам поставленный орловским губернатором. В формате публичного скандала выявились механизмы символического насилия, задействованные руководством. С кем ни приходилось обсуждать вопрос о памятнике в доверительном разговоре, 9 из 10 собеседников высказывались против: кого ни опрашивала власть в организованном порядке, 90 процентов респондентов оказывались за. Социологический опрос был проведен умелыми политтехнологами как опыт психологического гипноза: превращение сопротивления в согласие. Прикрыв срам фиговым листком фиктивной поддержки, власть, упорная в своих намерениях, и общественность, податливая в своих убеждениях, довели дело до конца, – невзирая на логические передержки и нравственные издержки такого решения. Так была одержана очередная победа руководства над народом – торжество административного произвола над общественным мнением.

Как из общности сублимируется общественность? Опытным путем – в процессе обрастания структуры управления системой отношений. По мере необходимости власть обращается к народу: – Ну что, честной народ, как живется тебе под моим чутким руководством? Не бойтесь, люди, говорите мне прямо в лицо, кем пред вами слыву! Народ безмолвствует. Народ у нас простой, но ученый; он, народ, твердо знает, что по нашей грешной жизни простота хуже воровства: простаки на зоне, а воры в законе. Но власть настаивает. – Хватит отмалчиваться! Кто смелый – скажи за всех. Из собранной для общения с властью толпы выскальзывает ушлый мужичок, мнет в шуйце шапку, десницей чешет макушку и, прикинувшись валенком, начинает дозволенные речи. – Прямо скажу – жизнь у нас хреновая, но власть хорошая. Так жить нельзя, но мы стараемся. Порядка нет, но мы надеемся. Денег нет – но мы держимся. Власти нравится такое понимание гражданского долга – готовность соответствовать и решимость содействовать. – Ну ладно, народ, ты свободен! так что гуляй, пока не понадобишься; главное, верь в Бога и люби Родину; ну и, конечно, производи чего-нибудь для общей пользы. А ты, который разумный, останься; будешь при мне состоять.

Что дальше? Согнанный для свободного волеизъявления народ, исполнив общественную повинность, расходится в разные стороны, чтобы худо-бедно заняться своим житейским делом. А тот, что сумел власти угодить, остается при ней для дальнейшего угождения под видом служения общему делу… с выгодой для себя. Подпольный человек, попав в случай, становится для власти своим человеком.

Гражданское общество – открытая система публичной деятельности, где в процессе свободной дискуссии корректируется стратегия государства. Иное дело – общественность; под этим расплывчатым понятием подразумевается некая совокупность агентов влияния, ориентированных в правильном направлении, параллельном правительственному курсу. Что происходит при узурпации общественного мнения сервильными риторическими фигурами? Социальные механизмы воздействия на власть, отданные в распоряжение проверенной на лояльность общественности, работают вхолостую, а то и вообще действуют в обратном направлении: через заинтересованное посредство организованных групп поддержки власть предержащие выдают нужное им за нужное всем.

Когда общество скукоживается, как шагреневая кожа, государство гипертрофируется: не зная удержу, административная система стремится быть не службой людям, а судьбой людей. По мере концентрации власти в бюрократическом аппарате правительство внедряет в практику прямой контроль публичного пространства. Разве не для этого образована Общественная палата? – казенный питомник по разведению общественности и регулированию ее численности. В формате Общероссийского народного фронта проводится целенаправленная трансформация протестного потенциала: гражданская инициатива из институции, сдерживающей власть, преобразуется в организацию, поддерживающую ее.

Коррумпированная власть делает все, чтобы проституировать общественность, – и в результате горизонт свободы сокращается до узкого круга разрешенных вопросов. Кто выйдет из круга, чтобы жить своим умом, – горя от ума не оберется; на беглую ворону с яростью накинется стая ручных ворон. Как сказал выдающийся историк, умевший придавать урокам истории злободневное звучание, – Общество русское притеснительнее правительства. Под обществом Грановский подразумевал светскую чернь, то есть придворную общественность, затравившую Пушкина.

Гражданская позиция обретает смысл в противостоянии властному произволу – и теряет его, когда властители дум обменивают обязательство справедливости на покровительство власти. Как сказал другой великий историк, – Творцы общественного порядка обыкновенно становятся его орудиями или жертвами. Ключевский имел в виду так называемых передовых людей, то есть прогрессивную общественность, которой в XX веке предстояло разделиться на приспешников власти и подвижников жизни.

Кажется, уроки истории так и не выучены нашей общественностью, всецело поглощенной злобой дня. Современность, лишенная четвертого измерения, вырождается в безвременье. Как уже не раз случалось в отечестве нашем. На душу тенью ложится безрадостная мудрость Екклесиаста: возвращается ветер на круги своя. А на ум приходит суждение ветхозаветного пророка Осии о судьбе современной ему иудейской общественности: так как они сеяли ветер, то и пожнут бурю.

1) Аристотель «Политика».

2) Джордж Оруэлл «Скотный двор».

3) Федор Достоевский «Записки из подполья».

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям