Орелстрой
Свежий номер №28(1232) 17 августа 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

07.04.2017
Дискурс, докса, догма. Три источника наших мнений. Хотим мы этого или нет, но действительность такова, как мы о ней думаем. Более того: она предопределена существовать таким образом, как он сложился в общественном сознании. Срез мировоззрения в семиотическом плане проступает как чертеж мысленного воспроизводства окружающей действительности. Наши убеждения в значительной части важны не самим содержанием, а тем, как это содержание образовалось.
 
В рассуждении об умозрительных предметах трудно обойтись без научной терминологии; обращение к сложным понятиям расширяет горизонт разговора. Три термина, вынесенные в заглавие, открывают такой ракурс темы, обозначенной в подзаголовке, в котором привычные вещи видятся с другой стороны. Обобщая и упрощая, содержимое нашего сознания можно развести в уме по трем эпистемологическим категориям: дискурс, докса и догма. Это значит, что надо отдавать себе отчет не только в том, что мы знаем, но и в том, как мы это узнали. Все, из чего сложилось наше мировоззрение, можно условно разделить на три ментальных слоя:
– то, что мы осознали сами;
– то, что усвоили неосознанно;
– то, что нам намеренно внушили.
Основным критерием умственного потенциала человека разумного является не объем памяти, а способность к суждению. Целевой причиной знания подразумевается понимание окружающей действительности – если не самой сути вещей, то хотя бы их порядка. Если угодно – предустановленной гармонии. Из множества определений, придуманных гуманистами для обозначения связи отдельных фактов, добытых из действительности, единым смыслом, лучше всего подходит термин дискурс.
Дискурс буквально переводится как рассуждение. Традиция употребления этого слова как термина берет начало от заглавия самого известного труда Рене Декарта «Рассуждение о методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскивать истину в науках». Со времени первой публикации книги в 1637 году методология научного исследования стала намного строже, а вот технология мышления, пожалуй, существенных изменений не претерпела.
Критический интерес разума к рабочим процедурам мышления начинается в античной философии, где латинским словом discursus обозначалось суждение, основанное на доводах, – в отличие от предубежденного мнения, обозначавшегося греческим словом doxa, и предустановленного знания, обозначавшегося греческим словом dogma. В обыденном разуме все эти вещи, вне зависимости от их достоверности, навалены вперемешку. Пока мы не начнем разбираться в том, чем набита наша голова, мы даже не подозреваем, сколько в ней всякого хлама – не просто случайного, а явно лишнего и даже вредного. Если на чердаке, доверху забитом скопившейся рухлядью, не дай бог замкнет проводку, из искры возгорится такое пламя, что крышу в одночасье спалит, – и (если психиатры не успеют локализовать кризис) от пожара может пострадать окружающая среда. Так что здравомыслящему человеку лучше время от времени проводить ревизию мировоззрения.
Большая часть наших представлений о мире образовалась как бы сама собой; это и есть докса – нечто настолько самоочевидное, что никому в голову не приходит задаваться вопросом, почему это так, а не иначе. Но если кто даст труд задуматься, действительность становится настолько проблематичной, что голова идет кругом. И тогда вступает в силу догма: утверждение настолько авторитетное, что можно с облегчением отказаться от искушения мыслить на свой страх и риск. В сфере общественного сознания догматическое утверждение накладывается как разумное ограничение умозрительного пространства интеллектуальной деятельности – ментальное ограждение, отделяющее дозволенное знание от опасного вольномыслия.
Проблема общественного сознания в том, что ход событий постоянно меняет порядок вещей, и то, что было правильным вчера, сегодня оказывается сомнительным, а завтра станет неверным. Судьба дискурса – вырождение и распад на догму и доксу; все достижения разума рано или поздно становятся непреложными правилами или прописными истинами. Печальные последствия умственного застоя философ констатирует как социальную немощь общественного мнения: Тяжелое отравление мнениями; еще худшее – императивами. 1) Это сказано о нашем времени.
 
Власть, стремящаяся к возрастанию, всеми правдами и неправдами внедряет свой интерес в общественное сознание как гражданский долг. Окончательно теряя чувство реальности, нищие духом пытаются взять на себя духовное руководство народом: внаглую разворовывая большую часть национального достояния, криминальная номенклатура форсирует идейно-нравственное и духовно-патриотическое воспитание ограбленного населения. Основным методом подавления морального сопротивления властному беспределу стало тотальное эпистемологическое насилие: прекращение дискурса и превращение догмы в доксу. Проще говоря, запрещение самодеятельных критических суждений о социальной системе и утверждение правительственной пропаганды в правах народной правды. Власть предержащая стремится так запугать и задурить ограбленных и оскорбленных людей, чтобы откровенные безобразия и очевидные мерзости нашей жизни воспринимались как необходимые и достаточные условия национального существования. Именно поэтому, вопреки протестам, у нас установлен памятник самодержавному злодею Ивану Грозному, произволом идеологов возведенному в ранг великого государственного и религиозного деятеля.
Методы внедрения государственного страха становятся все жестче: символическое насилие поддерживается правовым и физическим. Наказуемо не только несогласие с административной практикой; осуждаемо несовпадение с официальной риторикой. Даже сомнение в непогрешимости властей становится опасным, если оно делается публичным. Так общее возмущение стяжательством премьер-министра было запрещено к общественному выражению; что из того, что все недовольны таким правительством? – президент и парламент не имеют к нему претензий, а значит, и органы правосудия в упор не видят оснований для расследования его сомнительной деятельности. По мнению власть имущих, требование справедливости подрывает основы государственной политики, – поэтому оное деяние наказуемо по всей строгости законов, принятых для защиты правящей элиты от народного недовольства.
В общем плане протестных выступлений следует различать и разделять политическую интригу и социальную критику. Если политические фракции в составе протестного ресурса имеют в виду свой интерес, то критический дискурс не имеет иной корысти, кроме истинности. Один из инструментов критики – столкнуть режим с его официальной истиной, чтобы показать, что он не соответствует тому, что декларирует. 2) Чтобы стать сильной, оппозиция должна быть честной. Официальная пропаганда, оправдывающая существующий режим власти, построена на демагогии. Принцип подмены спорного предмета в процессе его обсуждения лаконично выражен в латыни: quid pro quo – одно вместо другого. Именно так ведомство Мединского, действующее под брендом Министерства культуры, проводит переформатирование отечественной истории в донельзя политизированную мифологию.
Рассуждая о предметах первой общественной необходимости, необходимо в первую очередь прояснить, как происходит циничная подмена базовых понятий, на которых зиждется общественное сознание. Только в дискурсивном анализе, разоблачая риторические стратегии политического цинизма, можно разобрать, как именно демагогия поглощает демократию. Если подойти непредвзято к материалу полемики, можно обнаружить вот что: в процессе прений истинная ценность предмета спора замещается его оценочной стоимостью. Для демагога неважно, какова спорная вещь на самом деле (хоть бы ее и совсем не было), – лишь бы ее рейтинг на символической бирже позволял наживать реальный капитал. Наиболее наглядно этот принцип проявляется в клерикальном реванше. Если можно собрать много денег под залог душевного спасения, неважно, есть Бог на самом деле или нет его, – те, кто контролирует финансовые потоки, будут жестко карать атеистов за оскорбление чувств верующих, чья вера поддерживает авторитет церкви, гарантирующей божьим словом все удачные сделки с совестью.
Также не выдерживают испытания на прочность наскоро построенные политические конструкции, защищенные от теоретической критики бюрократическими кордонами. В государственной идеологии социальные ценности, отданные под эгиду государства, возвращаются в общественное пользование… но – в извращенном виде. Вместо взаимосвязанных и взаимообусловленных институтов гражданского общества актуальную проблематику контролирует ангажированная общественность, профанирующая священные принципы национального существования. Вместо этоса в обиход внедряется пафос; вместо сакральности – церковность, вместо гражданственности – сервильность, вместо толерантности – лицемерность, вместо авторитета – рейтинг, вместо социальной ответственности – системная оппозиционность. Если говорить в категориях схоластики, – вместо сущностей на тарификацию предъявляются акциденции: не смыслы, а выгоды.
Таким хитроумным образом в дискуссионном поле выстраивается некая пустая системность, лишенная собственного содержания. Вроде бы все есть, но смысла ни в чем нету. И в тех, кто фильтрует базар, нет ни стыда, ни совести. На всеобщей ярмарке тщеславия, в которую превратилось публичное пространство, «патриоты» продают родину, а «либералы» – свободу. Причем, как бы ни ярились они на публике, в реальной жизни соперники запросто договариваются друг с другом. В социальной сфере путем негласных соглашений устанавливается относительное согласие – состояние лжи, в котором все подмигивают друг другу, как римские авгуры, все знают, что к чему, а действуют тем не менее в рамках какого-то странного спектакля, ритуала… 3)
 
Тяжеловесные построения этого рассуждения предназначены стать неким теоретическим обоснованием нескольких последующих текстов, в которых хотелось бы разобрать завалы сомнений, скопившиеся в ходе размышлений о том, что с нами происходит в настоящем времени. В порядке интеллектуальной профилактики – чтобы не поддаться обступающему мракобесию. В голове, подвергающейся целенаправленному идеологическому прессингу, критический дискурс воздвигает баррикады из аргументов, призванных защитить позиции здравого смысла от агрессивного фарисейства.
Избегая соблазна публицистики, хочется упорядочить отдельные суждения по актуальной тематике в формате интеллектуальной полемики. Так что все вышесказанное, некое неловкое вступление к циклу, не столько предуведомление, сколько предостережение – кому не по душе спорные высказывания по больным проблемам, тому лучше в следующих номерах газеты эту полосу пропустить. А в тех, кто все же прочтет, я надеюсь найти если не согласие, то хотя бы понимание. Понимание того, что так жить нельзя, – но чтобы жить иначе, надо иначе мыслить. Будущее за инакомыслием – как бы ни хотели те, кто считает, что так жить можно и даже нужно, привести страну к нормативному единомыслию, а мышление свести к умению выживать всеми правдами и неправдами, причем неправдами все больше и больше…
Первое правило эпистемологического эмпириокритицизма точно и прочно сформулировал вселенский мыслитель Альберт Эйнштейн: Ты никогда не решишь проблему, если будешь думать так же, как те, кто ее создал. Это значит, что общественное сознание не сможет выйти из мысленного тупика, если тупиковый путь развития полагать государственным курсом. Разуму, который не рискует проверить свое содержание критическим дискурсом, а питает мысль доксой и догмой, никогда не выйти из замкнутого круга предубеждений, принимаемых им за убеждения.
Во внутренней политике нынешнего правительства, одуревшего от самовластия, уже трудно отличить глупость от подлости. На протестное высказывание населения – так жить нельзя! – власть предержащая отвечает красноречивым умолчанием, которое можно истолковать так: ваше мнение не имеет никакого значения… И в этом ответе проступает скрытая парадигма номенклатурного государства, которую не в силах прикрыть никакая пропаганда: правящая элита, инвестирующая государственную власть в частную собственность, а прибавочную стоимость сосредотачивающая на зарубежных счетах, никак не заинтересована ни в социальной справедливости, ни в общественной солидарности. Можно сделать из этого жесткие выводы. Но как превратить эти выводы в доводы, убедительные для сильных мира сего, не впадая в майдан, – вот проблема, которую надо решать в режиме реального времени. Если у нашей истории еще есть ресурс времени…
 
1) Владимир Бибихин «Узнай себя».
2) Пьер Бурдье «О государстве».
3) Мераб Мамардашвили «Опыт физической метафизики».
Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям