Орелстрой
Свежий номер №25(1229) 26 июля 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

16.03.2017

Театр абсурда: темнота и магия. Разруха начинается в головах. Весна в Орле, среди прочих редких явлений культуры, ознаменована «Неделей польской драмы» на сцене театра «Свободное пространство». Орловскому зрителю заново представлены спектакли по пьесам Славомира Мрожека («Эмигранты»: трагикомедия) и Тадеуша Ружевича («Непорочный брак»: гротескная комедия), но главным событием недели, месяца и, может быть, всего сезона стала премьера спектакля по пьесе Витольда Гомбровича «Ивонна, принцесса Бургундская». В афише спектакль обозначен как трагифарс. Что интригует вдвойне: для нас, разделивших в себе силу духа между пафосом и скепсисом, очень даже подходящий жанр.

 

Размышляя (не слишком успешно) над немыслимой сложностью общественного устройства, я разделяю устоявшееся представление, что экономика основана на пользе, наука на истине, а искусство на красоте; но вот на чем, по общему мнению, замешана политика, этого я не скажу – редактор и так сердится, что я порчу имидж газеты обсценной лексикой. Однако и дураку понятно, что такого трагифарса, как в политике, невозможно представить ни в какой другой сфере человеческой деятельности. Кто привык следить за публичными выступлениями социальных эксцентриков на политической арене, в цирке скучает. Вспомнить хотя бы открытие памятника царю Ивану Грозному в Орле…

Когда власть над словом забирает Фама, богиня молвы, Мнемозина, богиня памяти, теряет дар речи. Служители Фамы, наглые захватчики информационного пространства, все привычные понятия выворачивают наизнанку, создавая в умах кавардак. Таков путь идеологии: одурманить непокорную правду ложным пафосом и превратить в подконтрольную догму. Безнадежный и бессмысленный замысел актуального искусства – сделать наоборот: вывести истину, потерявшую разумение, из замкнутого пространства риторического вранья в зону творческого беспредела. Что лучше – судите сами.

Продвинутые искусствоведы, оправдывая изощренные безобразия, творимые в сфере актуального искусства, создают представление о художественном разрушении как символической репрезентации картины мира, сложившейся в сумеречном сознании: разруха начинается в головах. Как в общем смысле, так и в конкретном. Как в мировом масштабе, так и в местном. Что далеко ходить? – пройдите хотя бы по улице Ленина, пострадавшей от произвола вандалов, получивших мандат на ее благоустройство… Как сказал о бездарных дизайнерах Чжуан-цзы, они не слышат флейты неба. И не обладают человеколюбием, добавил Лао-цзы. Кому довелось пройти этим скорбным путем, оступаясь на дробных ступеньках и отстраняясь от нелепых саркофагов, в какой-то мере уже понял, что здравого смысла в нашей жизни намного меньше, чем мы думаем.

Пан Гжегож, творец абсурда

Новый спектакль, гвоздь сезона, поставил польский режиссер Гжегож Мрувчиньски (Grzegorz Mrowczyn?ski). Художник широкого формата, особенное пристрастие пан Гжегож питает к экспериментальному театру. Особые отношения связывают его с русской культурой. Взять хотя бы его послужной список в репертуарной истории театра «Свободное пространство»: Славомир Мрожек «Бойня» (2006); Славомир Мрожек «Танго» (2008); Тадеуш Ружевич «Непорочный брак» (2013). И вот наконец – Витольд Гомбрович «Ивонна, принцесса Бургундская» (2017).

В творческом поиске Гжегожа Мрувчиньского доминируют два фактора: раздвижение культурного горизонта и расширение жанрового диапазона. Что счастливо сочетается с идейной установкой художественного руководителя театра Александра Михайлова; взаимное согласие определяет успех их совместных проектов.

На творческой встрече, предварявшей премьеру, Гжегож Мрувчиньски остроумно и артистично посвящал собравшихся в специфику театра абсурда – его стилистику и тематику. Что общее у всех пьес этого жанра – мессидж как эпатаж… или наоборот? что-то я запутался; надо уточнить у пана Гжегожа при следующей встрече. Рецепция театра абсурда в русскую культурную традицию еще не завершена. Но, как следует из вышесказанного, сделан еще один шаг в этом направлении.

– А как же система Станиславского? – спросила из зала озабоченная девушка, видимо, намереваясь поддержать авторитет и приоритет психологического театра. Пан Гжегож деликатно уклонился от камешка, брошенного в его огород. А мог бы на провокативный вопрос дать парадоксальный ответ. Когда на сцене воцаряется абсурд, в который волею режиссера вовлечены актеры, Станиславский отдыхает… в самом деле, разве старик не заслужил право на отдых?

Пан Витольд, темный маг

Вводя в афишу название знаменитой пьесы, Александр Михайлов, великий мастер репертуарной стратегии, открывает орловской театральной публике новое мировое имя. Знакомьтесь: Гомбрович, классик XX века.

Витольд Гомбрович (Witold Gombrowicz) – прозаик и драматург, мастер гротеска и мэтр сарказма. Родился в Польше (1904), умер во Франции (1969). С изданием романа «Фердидурка» (1937) стал фаворитом варшавской богемы; в начале Второй мировой войны оказался в эмиграции, в Аргентине, где прожил почти четверть века – и лишь в конце жизни вернулся на родной континент: в Европу, но не в Польшу.

Мировая слава добралась до него не сразу, зато уж когда критика прочла Гомбровича всерьез, эксперты включили его в первый ряд культовых авторов. В современной культуре Гомбрович признан как романист и востребован как драматург, – но, пожалуй, главным трудом его жизни стал дневник, в котором автор весьма нелицеприятно высказывается обо всем, что входит в сферу его внимания. Чтобы укротить строптивого Гомбровича, его номинировали на Нобелевскую премию, – но договориться на его счет шведские академики не успели: пан Витольд со свойственным ему гонором не стал дожидаться утвердительного вердикта – взял и как назло умер. Ныне во Франции, в доме, где он доживал свою сложную жизнь, создан музей.

Художественный метод Гомбровича нужно выводить из его напряженного отношения к людской удивительности, колеблющегося, подобно переменному току, между полюсами страха и смеха. Муза Гомбровича пребывает то в паническом, то в комическом состоянии, – как будто его гений каждый сущий миг заново обнаруживает свое место в мире, и оно все время оказывается другим местом. Понимание нелепости происходящего разворачивается в постижение странности сущего. Вот показательный эпизод, описанный в «Дневнике».

Я прогуливался по аллее, когда из-за дерева на меня вышла корова. Я остановился, и мы смотрели друг другу в глаза. Ее коровность чрезвычайно удивила мою людскость, и тот момент, когда наши взгляды встретились, оказался так неловок, что я смутился как человек, то есть в моем человеческом качестве. Странное чувство, впервые мною познанное, – человеческий стыд перед животным. Я позволил ей смотреть на меня и увидеть меня – это нас сравняло, – вследствие чего я стал в ее глазах животным, но каким-то странным, я бы даже сказал, ненормальным. Я продолжил прерванную прогулку, но мне стало не по себе… в природе, которая со всех сторон окружала меня и которая как будто… рассматривала меня. 1)

У великого семиотика Юрия Лотмана есть ироническое высказывание на ту же тему, поразительно сходное по смыслу. С точки зрения человека, животному приписывается глупость, с точки зрения животного, человеку – бесчестность (неподчинение правилам)… Отношение животных к человеку можно назвать устранением… это стремление инстинктивно избегать непредсказуемых ситуаций, – нечто похожее на то, что испытывает человек, сталкиваясь с сумасшедшим. 2) Разве не то же у Гомбровича? В отстраненном ракурсе коровьего взгляда человеческое существо начинает узнавать себя извне – и обнаруживает свое существование как извращение естественного порядка вещей. Не с этого ли пункта начинается театр абсурда?

Трагикомическое отчуждение человеческого существования от первозданного бытия Гомбрович положил в основание своей поэтики, которую философская критика расположила на прокрустовом ложе экзистенциализма. Гомбровичу это не слишком нравилось, но доказывать отдельность своей литературной судьбы и особость своего творческого метода он полагал ниже своего достоинства. Я должен рассказать вам о моей жизни в связи с моим произведением? Я не знаю ни моей жизни, ни моего произведения. Я влачу за собой свое прошлое как туманный хвост кометы, а что касается произведения, то я тоже не слишком много знаю, очень даже мало. Темнота и магия. 3) Темный маг, озадаченный самопознанием, порождает странные наваждения, смущающие общее воображение.

Театр Гомбровича – апология стыда, доходящая до бесстыдства. Если нахальный мальчишка в сказке Андерсена обличает голого короля, Гомбрович поступает противоположным образом – разоблачает респектабельные истины, срывая с них покровы фарисейства – раздевает догола, вплоть до срама. Очевидец сего, переживая эстетический катарсис, одновременно испытывает этический стресс: он чувствует себя уличенным в молчаливом сотрудничестве с ложью, оккупировавшей социальное пространство. Корова Гомбровича, аллегорический реликт пасторальной эпохи, смотрит на него в упор… и человеку, оскорбленному в своем существе, хочется превратить ее в говядину.

Ивонна, священная корова

Пьеса, написанная Гомбровичем еще до войны, по-настоящему стала знаменита в мире в 60-е годы – когда на нее обратили внимание многие известные режиссеры, включая Ингмара Бергмана, и таким образом «Ивонна, принцесса Бургундская» вошла в шорт-лист мирового репертуара. Уже при первых европейских постановках пресса впала в критический экстаз; вот только некоторые из отзывов, которые Гомбрович с нескрываемым удовольствием выписывает в своем дневнике.

– Великая пьеса. • Шедевр! • Пьеса достойна всяческого восхищения! • Это не театр, это магия. • Гимн чести польского драматургического творчества.

Фабула пьесы несложна, но мессидж не однозначен. В некотором царстве, некотором государстве наследный принц намеревается жениться на посторонней девице; резонно подумать – на Золушке… а вот фиг вам! это же Гомбрович, а не Шварц. Его избранница – отклонение от нормы, но в другую сторону, чем все: среди пустопорожней болтовни она погружена в полное молчание. Что страшно раздражает всех, включая зрителей. Незнакомка, произведенная в принцессы, не теряет своей отчуждающей странности; не делая ничего, она ставит всех в ложное положение. Такое не прощается никому – чудесную возможность жить иначе приносят в жертву общественному мнению.

Пытаясь истолковать смысл спектакля, я мог бы предложить три объяснения происходящего на сцене – экзистенциальное, эпистемологическое и этическое.

1. Ивонна – явление экзистенциального минимализма, и потому ее существование не вписывается в господствующий стиль жизни, основанный на эскалации возможностей; устранение молчаливого противоречия есть торжество системности над самостью.

2. Ивонна – воплощение постулата Витгенштейна: о чем невозможно говорить, о том следует молчать; пьеса – притча о том, что может быть выражено только иносказанием, а что именно – автор умалчивает, и я вам этого не скажу.

3. Ивонна – олицетворение больной совести, молчание которой давит на душу; добрые люди имеют обыкновение вымещать зло на том, кто обнаруживает в них, нечаянно или нарочно, тайное зло, тщательно спрятанное от постороннего взгляда.

Я думаю, что за любую рациональную интерпретацию автор пьесы подверг бы репутацию критика публичному четвертованию – и это незаслуженное наказание соответствовало бы узаконенному произволу театра абсурда. Однако поскольку, говоря о спектакле, рецензенту положено высказать свое мнение, в порядке компенсации хочется предложить три прописные морали.

1. Девушки! Не стремитесь замуж за принцев – женихи они, конечно, престижные, но на ваше счастье не рассчитаны.

2. Юноши! Не связывайтесь по жизни с кем попало – не из каждой лягушки может получиться полноценная царевна.

3. Люди добрые! Не соблазняйтесь злоречием: язык мой – враг мой; но и в молчании знайте меру: немой среди лжецов как голый среди волков.

А вообще-то, собираясь в театр, не берите в голову ничего лишнего; в театр ходят не за назиданием, а за наслаждением – чтобы получать удовольствие от того, что творится на сцене. Даже если на сцене творится черт-те что. Притом творится забавным образом. Как в данном случае. Пропустить этот спектакль – значит расписаться в духовной инертности и умственной отсталости. Простите за грубость, набрался от Гомбровича…

1) Витольд Гомбрович «Дневник».

2) Юрий Лотман «Культура и взрыв».

3) Витольд Гомбрович «Завещание».

4) Людвиг Витгенштейн «Логико-философский трактат».

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям