Орелстрой
Свежий номер №17(1221) 24 мая 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

03.02.2017
Стремление впредь эссе о прогрессе (1). В истории идей есть понятия, возводимые современниками в ранг главных идеалов, и в эпоху их господства все прочие идеологемы настолько легитимны, насколько лояльны к ним. Так в Средние века во всем, что происходило, распознавалась божья воля. Все насущные проблемы решались с божьей помощью. Не сказать, что выходило хорошо. Но все усилия ума были направлены на то, чтобы оправдать порядок вещей. Потом бога в людях стало меньше, а проблем в мире больше. Систему мира пришлось переосмыслить. В период между Возрождением и Просвещением в общественном сознании произошла судьбоносная перемена в мыслях, которую можно назвать Великой эпистемологической революцией. Фактор истории поменял вектор: золотой век человечества из прошлого был перенесен в будущее. В XIX веке нарастающее стремление впредь отформатировалось в идею прогресса, овладевшую духом эпохи.
 
Согласно словарю, прогресс (лат. progressus) – движение вперед, от низшего к высшему, переход на более высокую ступень развития, изменение к лучшему; развитие нового, передового. Противоположное понятие, регресс, приравнивалось по смыслу к деградации. Таким образом, в менталитете элит критерий прогрессивности становился основанием морального определения качества событий и явлений, позволяющим судить, что из происходящего хорошо, а что плохо. Только то, что могло претендовать на прогрессивность, могло располагать моральными ресурсами современности и рассчитывать на общественную поддержку. Перспектива прогресса настолько заворожила взгляды передовых людей, что идеал стал идолом, – никто из глубокомысленных сторонников целенаправленного развития не замечал, что в стратегии прогресса цель как таковая отсутствует.
Если в теологической концепции экзистенциальной целесообразности (что Бог ни делает, все к лучшему) вопрос о конечной цели существования снимался доверием к божьему промыслу, то в секулярной телеологии тот же вопрос решительно дезавуирован: кредо авангарда в формулировке социалиста Эдуарда Бернштейна (движение – все, цель – ничто) стало догмой прогресса. На первый взгляд, это формула оптимизации социальной динамики, поскольку активирует действие, исходящее из действительности. Но если вдуматься в суть тезиса, в экзистенциальном плане стремление впредь есть устремление к небытию. Если цель – ничто, то стремительность = смертельность. Игра на опережение покрывается тратой времени. Работа на износ, не имеющая конечной причины, не что иное, как порабощение тружеников процессом производства. Что-то не то выходит с raison d’etre (смыслом существования) homo sapiens (человека разумного). Бесконечный прогресс оказывается бессрочной каторгой скорбного разума.
Согласно идеалистической диалектике Гегеля, мировая история есть становление абсолютного духа, то есть возрастание реальности от хаотического состояния к логическому. Из учения о саморазвитии логоса легко извлекается идея прогресса. А далее эту отдельно взятую идею можно утверждать как когнитивную догму. Что, собственно, и сделал Карл Маркс, основоположник безбожной религии исторического материализма.
Современник  и соотечественник Карла Маркса историк Леопольд фон Ранке, основоположник научной методологии исторического исследования, оппонируя марксизму, понятие «историческое развитие» считал оскорблением человеческого достоинства. В его возражениях против сравнительного подхода к внутренней проблематике былых времен есть прямой резон: идея прогресса лишает каждую эпоху собственного смысла; сонмы людей, живущих в своем времени, опосредованным образом лишаются своей судьбы, превращаясь в расходный материал истории. Как сказал сто лет спустя поэт Осип Мандельштам, чья судьба оказалась в залоге у прогрессивной идеологии, – Не сравнивай: живущий не сравним. Воистину так.
Но если все же сравнивать различные состояния человеческого общества по прогрессивной шкале сравнительной антропологии, может оказаться, что каждое историческое обретение покрывает некую утрату. Просвещенные пессимисты полагают, что спорные радости прогресса даются человекам ценой потери шестого чувства – врожденного чувства целостности существования, иначе говоря, мистического единства жизни и судьбы. Чем больше всего имеет человечество в целом, тем больше того, чего не хватает каждому. Недостижимое воспринимается как отчужденное. Обратная сторона прогресса – ресентимент, бессильное злопамятство, выедающее в душе предустановленную гармонию желаний и возможностей. Если смотреть с точки зрения вечности, суровая жизнь охотника на мамонтов вряд ли экзистенциально беднее трудовых будней офисного менеджера. А поскольку существование предшествует сущности, то и духовный потенциал древних варваров, видимо, был богаче, чем у нынешних вандалов. Если сравнить фрески на стенах пещер и граффити на наших заборах…
 
Позитивные мыслители прошлых веков, с моральным удовлетворением вкушая плоды с древа познания, развивали в своих трудах тезис о неограниченном могуществе разума. Социальные утописты, вдохновленные укрощенной мощью паровой машины, разрабатывали техническое задание для утопического проекта – преобразование системы мира под нужды человечества. С помощью хитроумных механизмов человек может добиться всего, чего захочет. Разве не так?
Не так. В перспективе неизвестности отдельного мыслителя подстерегает то, о чем он не думал. Непродуманные действия порождают непредсказуемые последствия. Самоопределение современности складывается из критического пересмотра своей предыстории. Как заметил поэт, – Следствие редко способно взглянуть на свою причину с одобрением. 1)  Одним из стимуляторов прогресса является конфликт отцов и детей.
Коренная ошибка практического разума в том, что прагматика строится на резонах, а жизнь подвержена безрассудному действию страстей. Человек, стремящийся к переменам, сам не знает, как он поведет себя в изменившихся обстоятельствах. Если даже живущие бок о бок люди не могут найти консенсус относительно злобы дня, где уж надеяться на согласие миллиардов людей, разделенных по странам и стратам, разобщенных по верам и вкусам.
Стрелка компаса, указывающего на полюс блага, рыскает из стороны в сторону, и траектория истории, следуя духу времени, выписывает такие кренделя, что, вопреки догматам истмата, целые народы сбиваются с пути и поворачивают вспять. Где-то в эмпиреях, глядя на эти исторические выкрутасы, угрюмый Гегель настырно и напрасно надеется на сошествие абсолютного духа, а упрямый Маркс кормит баснями призрак коммунизма, в ужасе бежавший от преследующих его людей.
Если судить непредвзято, получается, что генеральная линия прогресса не является диалектической спиралью, как убеждают теоретики, а описывается старинной формулой: куда кривая вывезет… Однако двигаться наугад и действовать наобум – дело рискованное. Простец это чувствует, мудрец это понимает. Ведь прогресс сам по себе указывает направление; в тот момент, когда мы начинаем хоть немного сомневаться, туда ли мы идем, мы в такой же степени сомневаемся в направлении прогресса. 2) Сомнения старого провокатора Честертона вполне обоснованы, но не вполне осознанны. При всей своей склонности к рискованным играм ума он даже представить себе не мог, что впредь сотворит прогресс с его старой доброй Англией…
 
Стратегия развития, если отнестись к ней критически, – это консолидированное стремление попасть из прошлого в будущее, срезав дорогу через настоящее. В идеологии прогресса современность рассматривается как переходный этап, не имеющий собственного значения. Идея, превращенная передовыми людьми в догму, стала парадигмой технологической цивилизации. Одержимость движением исподволь овладела общественным сознанием и вытеснила из него идеал душевного покоя, в котором нуждается каждая живая душа. В итоге образовалось общество душевнобольных. Никто не находит себе места там, где он есть. Желание перемен стало навязчивым состоянием мятежного духа – и сущим несчастьем сложной личности. Как оказалось, все наши дорогостоящие радости мало что стоят на самом деле, если наличное существование не гарантировано неким высшим принципом, неподверженным превратностям истории. Жизнь, устремленная впредь, фатально не удается. Вроде бы все есть, что надо для радости, а в душе такая тоска… Синдром ностальгии: хочется жить обратно.
Одержимое навязчивой идеей прогресса, человечество принесло человека в жертву идолу цивилизации. Условия человеческого существования усложнились и осложнились. Каждому индивиду на каждый день столько всего надо, что прежде даже в сказках столько добра не было. На всех всего не напасешься; рост потребностей опережает рост возможностей. Отсюда вытекает необходимость принуждения значительной части человечества к несчастью недостаточности, к нехватке посреди избытка. Неудовлетворенный потребитель чувствует себя подобно лирическому герою злосчастного Франсуа Вийона:
 
От жажды умираю над ручьем,
Смеюсь сквозь слезы и тружусь
                                                                  играя. 3)
 
И никому бедолагу не жалко. Всем не до него. Успеть бы свое ухватить…
Чем больше стоимость жизни, тем меньше ценность личности. Имидж – все, душа – ничто. Разрывая узы привязанности, ближние стремятся вырваться вперед в гонке за лидером, и эта энергия заблуждения – движущая сила прогресса.
 
Если проанализировать прогрессивные убеждения в скептическом аспекте, можно убедиться, что целеустремленность без цели – фикция. Методология прогресса по сути своей не столько идеология, сколько мифология. Бинарная оппозиция прогресса и регресса замещает в общественном сознании сакральные образы бога и дьявола, потускневшие в свете рационального знания. Во всяком случае, прогресс приравнивается к добру, а регресс – к злу. Так ли уж это бесспорно, как думают те, кто не думает о последствиях? По мере того, как темп прогресса ускоряется в арифметической прогрессии, цена ошибки возрастает в геометрической прогрессии. Масштаб тотальной катастрофы уже приближается к параметрам библейского апокалипсиса.
Объявленный абсолютным благом, прогресс разворачивается в истории как самовозрастающий кризис существующего порядка вещей. Причем все более глубокий – и глобальный. В период индустриальной революции скорость и масса изменений если не контролировались, то хотя бы регулировались. Теперь же цивилизационная динамика – технологическая лавина, вовлекающая в движение весь мир. Динамизм как демонизм: мир несется сломя голову в чертову прорву времени…
Мир меняется быстрее, чем осознается. Характер перемен на каждом новом этапе все тотальнее, радикальнее и кардинальнее. Человечество устремляется в будущее с возрастающим ускорением, перерождаясь в движении. Нынешние люди, не вписывающиеся в завтрашние параметры, становятся вчерашними; вектор прогресса оттесняет лишних людей, аутсайдеров и маргиналов, на поля календаря, где все, в чем нет необходимости, пребывает без надобности. Прогресс продолжается все большими усилиями все меньшего числа людей. В эпистемологическом пределе интеллектуальные технологии смогут развиваться без участия интеллектуалов и технологов. Парадокс прогресса в том, что внутри биосферы человечество создает техносферу, которая в пределе автоматизации не будет иметь нужды в человечестве. Античное понятие бог из машины обретает обратный смысл: не помощь, а погибель…
 
(Спорное рассуждение продолжится в следующем номере.)
 
1) Иосиф Бродский «На стороне Кавафиса».
2) Гилберт Кийт Честертон «Еретики».
3) Франсуа Вийон «Баллада поэтического состязания в Блуа».
Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям