Орелстрой
Свежий номер №17(1221) 24 мая 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

27.01.2017

Музыка во льду и свет во тьме. Среди бестселлеров минувшего года, лидирующих в итоговых рейтингах, книга известного английского писателя Джулиана Барнса «Шум времени», вне всякого сомнения, заслуживает внеочередного прочтения. Сюжетом небольшого романа стала жизнь Дмитрия Шостаковича – как она (по мнению автора) осознавалась и осмысливалась им самим. В хорошо документированном и хорошо аргументированном тексте воссоздана история личности, поглощенной эпохой. Соотечественникам Шостаковича есть над чем поразмыслить… То, что следует далее, не рецензия на изданную книгу, а рефлексия на заданную тему.

 

Книга о Шостаковиче озаглавлена метафорой Мандельштама. Что не случайно. Аллюзии на поэзию прослеживаются в творчестве Шостаковича постоянно и последовательно, поэтому без обращения к поэтическому контексту в рассуждении о его творчестве не обойтись. Как в изложении его биографии нельзя обойтись без отсылок к критическому дискурсу, выдержанному в формате гражданской казни.

Эпиграфом к судьбе стало цензурное выражение, поставленное в заглавие критической статьи в газете «Правда» от 28 января 1936 года: «Сумбур вместо музыки». Статья, инспирированная властью, ознаменовала начало сорокалетнего хождения по мукам. Сверху было сказано: фас! И свора сервильных сальери, беспощадных в той же мере, что и бездарных, ринулась травить дух Моцарта, воплотившийся в гении Шостаковича. С тех роковых дней и до последних дней жизни всегда выискивались те, которые точили когти о его душу. 1)

Три части книги соотносятся как три части симфонии; фазы жизни раскрыты через последовательные положения художника в пространстве и времени. Часть 1. На лестнице. Часть 2. В самолете. Часть 3. В автомобиле. Поток сознания, следуя руслу истории, формирует главную тему. В развитии основной линии фиксированы три реперных точки, соответствующие трем критическим моментам в его жизни. Кризис № 1: 1936 год (глумление/гонение). Кризис № 2: 1948 год (обсуждение/осуждение). Кризис № 3: 1960 год (ублажение/унижение). С регулярностью в 12 лет власть берет композитора за душу, принуждая вдохновение к повиновению. Как в эпиграмме Державина –

Поймали птичку голосисту

И ну сжимать ее рукой.

Пищит бедняжка вместо свисту,

А ей твердят: пой, птичка, пой!

Жизнь и судьба Шостаковича – музыкальный контрапункт: мелос противостоит хаосу, как эрос противоборствует танатосу. Что можно противопоставить шуму времени? Только ту музыку, которая у нас внутри, музыку нашего бытия, которая у некоторых преобразуется в настоящую музыку. Которая, при условии, что она сильна, подлинна и чиста, десятилетия спустя преобразуется в шепот истории. Так Шостакович (по Барнсу) постулирует значение своего искусства в консолидации общественного сознания, переосмысливающего основы своего национального существования.

Из шума времени, пропущенного через фильтр таланта, рождается вечная музыка – имеющий уши да услышит. Материалом творчества Дмитрия Шостаковича становится трагическая участь личности, чья линия жизни не совпадает с траекторией истории. Критическое, роковое время – период массовых репрессий.

Сводя вопросы этики и эстетики в единую проблематику, Барнс опирается на убеждение Моцарта (в изложении Пушкина), что гений и злодейство – две вещи несовместные. Так полагают гении. Злодеи, видимо, разделяют это мнение. И делают соответствующие выводы. В первой части книги ее герой, попавший под подозрение в гениальности, каждую ночь сидит с чемоданчиком на лестничной площадке, ожидая, когда за ним придут бдительные злыдни, наделенные властью над действительностью – и предъявят постановление о его несовместимости с жизнью.

Судорожное отчуждение Шостаковича, затравленного сворой злобных шавок, созвучно и соразмерно отчаянию Мандельштама, загнанного веком-волкодавом в угол:

Я на лестнице черной живу, и в висок

Ударяет мне вырванный с мясом звонок,

И всю ночь до зари жду гостей дорогих,

Шевеля кандалами цепочек дверных.

Шум времени – рокот моторов «черных воронков», пробирающий до дрожи немую тьму над страной. Имеющий уши да заложит их стерильной ватой…

Литературный двойник Дмитрия Шостаковича в святцах века – Борис Пастернак. Первая симфония Шостаковича (1925) конгениальна поэме Пастернака «Высокая болезнь» (1923). Оба произведения проникнуты лирическим разочарованием; революция не оправдала ожиданий. Миазмы распада утопических идей отравляют воздух эпохи: иллюзии, уже мертвые, загнивают среди нас, источая зловоние.

Что еще роднит Шостаковича и Пастернака – формально изощренный и семантически насыщенный язык высказывания. Поэтический образ высокой болезни, поразившей социальный организм, сконцентрировался в знаменитых строчках, в которых предвосхищена общая судьба:

             Мы были музыкой во льду.

Я говорю про всю среду,

С которой я имел в виду

Сойти со сцены, и сойду.

Для той генерации русской интеллигенции, чья сознательная жизнь прошла между жерновами истории, схождение со сцены стало сошествием в ад; механизм репрессий, запущенный большевиками, растирал соль земли в лагерную пыль. Кто уцелел в лотерее террора, уже не имел в себе социальной целостности, – выживал тот, кто сумел, разведя в своем уме совесть и сознательность, незаметным для надзорных органов образом разделить одну жизнь на две: личную и общественную.

Я полагаю, семантическим источником музыки во льду является свет во тьме – мистическая аксиома из Евангелия от Иоанна (1;5): И свет во тьме светит, и тьма не объяла его. Это обетование – залог добра во зле. Ведущую идею Пятой симфонии, написанной в 1937 году от Рождества Христова, когда каток сталинского террора раскатывал народ в безликую массу, Шостакович определил как становление личности – от сомнений в себе к самоутверждению. Жизнь человека – свет во тьме, музыка во льду… иначе говоря – надежда в аду: метафора в статусе экзистенциала.

Обескровив страну, власть истощила в жестоких мерах свою злую силу. После ледникового периода в стране наступила оттепель. Лед подтаял, и в саундтреке шестидесятых стала задавать тон иная музыка – та, что прежде была запрещена цензурой и заморожена стужей. Жизненное пространство стало заметно шире, чем было; чувствуйте себя свободней, товарищи! – но не выходите из указанных рамок… Период идеологических послаблений Анна Ахматова назвала вегетарианским временем: особенных людей больше не убивали… им просто не давали быть собой.

В биографии Шостаковича сквозной линией проходит тема противостояния культуры и номенклатуры – в отечественной истории всегда болезненная и злободневная. Если выпало в империи родиться, тем более родиться с умом и талантом, рано или поздно окажешься перед необходимостью выяснять отношения с сильными мира сего.

В сфере искусства как такового надо различать две стороны одного процесса: творчество и производство. Как это ни противно вдохновению, спрос и предложение на культурном рынке регулируется циничным принципом: кто платит, тот и заказывает музыку. Если торговля красотой ориентирована на массовый спрос, в ходу пошлость. Если социальный заказ формирует тоталитарная власть, в силе подлость.

   

Пожалуй, самым известным портретом Шостаковича стал снимок, сделанный Виктором Ахломовым, выдающимся мастером отечественной фотографии, в декабре 1962 года. Эта фотография репродуцирована в авторском альбоме «Россия в лицах». На титуле моего экземпляра дарственная надпись: Владимиру Ермакову от коллекционера человеческих лиц – Виктора Ахломова. Проходят годы, и лица на фотографиях – молодеют! Ясная Поляна 09.09.05. Фотограф прав; лица утраченного времени, запечатленные как облики, в ретроспективе обретают красоту образов, времени не подвластных.

Видя мой интерес, Виктор рассказал, как был сделан знаменитый снимок. Шла генеральная репетиция Тринадцатой симфонии, написанной на стихи Евтушенко. Все складывалось лучшим образом, и Шостакович был почти счастлив. Но тут в зале появился посланец ЦК КПСС, уполномоченный заявить: есть мнение, что симфония не удалась, а потому не надо привлекать к ней общественного внимания; премьера не отменяется, но пройдет в закрытом режиме. Шостакович схватился за голову; Ахломов схватился за фотоаппарат. Удачная фотография – остановленное мгновенье; иначе говоря – момент истины. На лице Шостаковича отразилось то, что происходило в душе: три состояния психики – отчаяние, отвращение и ожесточение – на наших глазах синтезируются в отрешение; может быть, именно в таком расположении духа стоик Сенека, попавший в немилость к тирану Нерону, писал своему другу Луцилию: рок покорных ведет, а непокорных тащит. Фатализм – философская форма пессимизма, позволяющая переносить тяжесть жизни без надрыва духа.

Дмитрий Шостакович, один из величайших музыкантов двадцатого века, относительно благополучно пережил суровые времена, сохранив пространство творческой свободы ценой отказа от героической судьбы. Шостакович шел из времени в вечность дорогой Галилея – путем соглашения с действительностью. Уточним: соглашения – но не согласия. И кто из нас, не имеющих ни его таланта, ни его опыта, вправе судить его за склонность к компромиссам? Предъявляя завышенные претензии к великим людям, следует помнить, что в реальной жизни принцип распределения человеческого величия определяется антропологическим неравенством:

гений ? герой.

Совершенство – удел божества. А человеческому существу можно быть гением, можно быть героем, – но не тем и другим одновременно. Жизнь Шостаковича – наглядное свидетельство фатальной ограниченности жизненных возможностей индивида, чья индивидуальность не соответствует установленным стандартам.

Однако каждый человек, если он человек в полном смысле слова, обусловлен свободой и наделен судьбой. Горе стране, в которой пределы свободы и параметры судьбы устанавливаются сатрапами и холопами. Горе эпохе, в которой человеческие голоса, призывающие к добру, истине и красоте, заглушаются шумом времени.

Постскриптум

Эту книгу следовало бы прочесть каждому сталинисту – из тех, что грезят о возрождении в стране старого порядка. Однако в том и беда, что активные сторонники строгого режима весьма худо разбираются в литературе и всем прочим жанрам предпочитают поэзию доносов и прозу допросов.

Спрашивается: почему вновь и вновь, то внаглую, то втихую, в повестку дня вписывается вопрос о необходимости самовластья и прелести кнута? Отвечается: по злому умыслу темных людей, угадывающих тайные помыслы черных политтехнологов. Так повелось от века: власть, не умеющая наладить дела, начинает нагнетать страх. Сталинизм, словно виртуальный рак, образует опасные мифогенные метастазы в ослабленном социальном организме.

Вдохновленные скандальной историей памятника Ивану Грозному, местные коммунисты вернулись к намерению поставить в Орле памятник Иосифу Сталину. Скульптурное изображение вождя уже готово к ритуальному употреблению. Осталось установить его на видном месте, чтобы утвердить репутацию Орловского края как региона с преобладанием маргинального электората: политически недоразвитых людей с холопской психологией и тиранической ориентацией.

Если случится так, как мечтается сталинистам, то для полного торжества абсурда на открытие памятника следует пригласить губернаторский оркестр, чтобы исполнить подходящий к случаю фрагмент Седьмой (Ленинградской) симфонии Шостаковича. Конкретно – «нашествие». Как интерпретирует авторский замысел искусствовед Роман Насонов, в этом фрагменте музыка Шостаковича с беспощадной прямотой и захватывающей последовательностью показывает, как пустое, бездушное ничтожество обретает чудовищную силу, попирая все человеческое вокруг.

По мере развития системного кризиса в партитуре современности нарастают тревожные ноты. Но пока на пути в тупик не пройдена точка невозврата, остается надежда на то, что в нашем сумеречном общественном сознании тьма не объяла и не одолела свет. Протест против памятника Сталину – тест на социальную ответственность и моральную вменяемость. Люди доброй воли, пребывающие в здравом уме и твердой памяти, будут последовательно выступать против всяких попыток оправдать былые злодейства и обратить историю вспять… покуда есть возможность быть против.

Пока еще голоса людей различимы в шуме времени. Пока еще есть социальная среда, в которой непреложные законы совести сильнее облыжных соблазнов власти. Пока родная страна стараниями ретивых опричников, мобилизованных ложью и служащих ужасу, не погрузилась во тьму кромешную и не превратилась в зону вечной мерзлоты.

1) Здесь и далее курсивом выделены цитаты из Барнса, если в тексте не оговорен другой источник.

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям