Орелстрой
Свежий номер №40(1244) 15 ноября 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

20.01.2017

Записки на снегу. О, это странное чувство обострения реальности, возникающее в глубине сердца, когда оно выбивается из ритма жизни: как будто жил в полусне – и вот, очнулся… Внезапно, вне всякой связи с тем, что ты делаешь (если даже не делаешь ничего), вдруг осознаешь, что ничто в мире не зря, потому что жизнь сама по себе – чудесное явление, а напрасных чудес не бывает. От этого спонтанного ощущения так хорошо на душе, что сердце замирает от восторга. А потом спохватывается и бьется заново – легко и ровно…

 

Начинается новый день, единственный и неповторимый. Начинается новый год, в котором для дела жизни отведено все свободное пространство календарного времени. В праздничном настроении рождественских ожиданий, когда заветная звезда незримо встает над душой, отражается нечто нездешнее, отчего привычная озабоченность претворяется в нечаянную радость. Боже! какое дивное дело – жить! изо дня в день, из года в год…

Часы сочельника отсчитывают чудесные мгновенья, – в каждом чуточка счастья. Счастье – ничем не обоснованное ощущение беспечности и безгрешности, возникающее в жизненном промежутке между забвением и желанием, прощением и пониманием, искуплением и искушением. Счастье – благая весть без обратного адреса.

Представьте себе, что за кулисами снегопада переминается с крыла на крыло почтовый ангел, готовый отнести весточку отсюда в вечность. Хочется написать перстом на снегу (боже, как мерзнет палец!) что-нибудь важное и неотложное, но ничего важнее и неотложнее, чем жизнь, на уме нет. А нашу жизнь бог, сущий на всех, знает лучше нас. Боже! – пишу я обращение в высшую инстанцию – и ни слова больше.

Бог в звательном падеже заполняет пустоты в судьбе; неизреченная молитва исполняется невысказанного смысла. Тихо падающий снег наполняет лунки букв, и слово, утрачивая очертания, возвращается скрытым значением к богу, о котором речь…

Каждый человек – как айсберг; его личность лишь меньшая часть его самости; каждое разумное существо на семь восьмых состоит из неосознанной сущности, погруженной в непроглядную глубину бытия. Сублимированные субъекты существования, плывущие по течению времени, мы почти ничего не знаем о себе, – и в образе другого видим лишь то, что на поверхности.

По аллее парка медленно идет сутулый старик; он сдвинул неряшливые брови к переносице и стиснул какие ни есть зубы; нехорошо посматривая на встречных, он хотел бы много чего высказать по их поводу, но среди прохожих нет никого, кто стал бы его слушать. С обочины, испещрив снег кривыми крестиками следов, за ним наблюдает отдельная от стаи галка – не перепадет ли чего пожрать? нет, от этого не перепадет…

Мне нечем обнадежить старого мизантропа, но для голодной галки у меня в кармане припасен подсохший хлеб; отрываю и бросаю клочок батона настороженной птице. Галка косится на меня, потом хватает, что бог послал, и отлетает подальше; мало ли что, – может, это не подачка, а приманка…

Птичьи следы на снежном покрове как криптограммы; кот, живущий в подвале ближней многоэтажки, время от времени заходит в парк, чтобы принюхаться к холодному воздуху; среди множества неразборчивых записей на снегу птичьи каракули интересуют его меньше всего. Что его впрямь занимает, – что сообщают друг другу собаки, оставившие свою писанину на комлях деревьев? Посторонний интерес кота опосредован тем же ленивым любопытством, с которым читатель газеты просматривает эти досужие рассуждения, – в надежде найти в открытом пространстве газетного листа, испещренном типографскими литерами, что-нибудь занятное или хотя бы забавное… не в этот раз, так, может, в следующий.

Остановись, мгновенье

Одна из целей искусства – возможно, самая главная – спасти и сохранить от забвения отдельные моменты существования, исполненные особого смысла. Чтобы удержать содержание жизни в общественном сознании, нужно найти для его средоточия идеальную форму, способную преодолеть разрушительное воздействие времени.

Сцены удачной охоты на стенах древних пещер насыщают наше воображение первородной радостью бытия. Живая вода фольклора пронизывает национальную почву, питая родники талантов. Художники перенимают от шаманов креативную энергию, наделяя реальностью образы и символы, зарождающиеся в темной глубине жизни. Жар-птица воображения, попадая в силки искусства, озаряет пространство существования незримым светом, – и даже дураку становится ясно, что жизнь сложнее, чем он думал. Факты действительности, превращаясь в художественные артефакты, исполняются непреходящего значения.

Нет лучшего хранилища для образов времени, чем страницы книг, заполненные согласованными словами. Во множестве страниц, прочитанных мной за множество дней, есть отдельные места, которые так плотно прилегают к собственным воспоминаниям, что уже невозможно отделить прожитое от прочитанного. Как будто в таинстве чтения довелось прикоснуться к сакральным тайнам бытия, открывающимся магической силой заветных слов, и расширить пределы своего существования за счет переживания чужого экзистенциального опыта, опосредованного литературой. Вот несколько примеров – навскидку…

*   *   *

Нерастаявший снег, что остался за северной стеной дома, крепко подморозило; на оглоблях поставленной здесь повозки, переливаясь, искрился иней. Сколь ни ярко светит предутренняя луна, и при ней нельзя не отыскать укромный уголок.

В галерее стоящего поодаль храма сидит на поперечной балке знатный на вид мужчина и беседует с женщиной. О чем они говорят? Кажется, беседа их никогда не кончится. Очаровательной выглядит ее склоненная головка и силуэт; изумительно, когда вдруг повеет невыразимым благоуханием ее платья. Чарует и шепот, что доносится время от времени. 1)

*   *   *

Несколько больших собак шныряли взад и вперед по кузнице, другие отдыхали на солнце; маленький щенок, приподняв немного одну сторону головы и выпрямив ухо, со свойственным ему любопытством смотрел, как ковали лошадь, будто сам хотел перенять это искусство или дожидался времени, когда очередь дойдет до него, чтобы тоже подковаться. 2)

*   *   *

Этот тончайший шелест крыл, это взлетанье, прыганье, шуршанье, эти ночные бабочки в старушечьих оперных салопах, крошечные крылатые кузнечики как перья рондо и маленькие птицы в черных беретиках и черных галстуках со строгим взглядом разночинцев – все ищет имени. Вот знал бы ты, что эту изысканную легконогую пичугу зовут поползнем, или овсянкой, и тебе стало бы отраднее и спокойнее с нею, и ты всплеснул бы руками, как при свидании, и засмеялся, но она глядит на тебя совершенной незнакомкой, и на душе досадно. 3)

Последняя запись мне особенно близка. Валентин Яковлевич Курбатов, мыслитель глубокой задумчивости и писатель широкого профиля, сочетает в своей личности религиозное отношение к миру и ревностное отношение к языку; он убежден, что двойная природа слова, божественная и человеческая, налагает на того, кто держит речь, великую ответственность: творчество соразмерно подвижничеству. Что мы знаем о жизни? – даже самые многоопытные из нас, прошедшие свое поприще неторными путями, в лучшем случае обретают собственный смысл. Все, что можно извлечь из обобщенного опыта, опосредованного словесностью – мотив и стимул к самопознанию. Путеводная мысль не доведет душу до святости, но направит ум к мудрости. И это благо…

Писатель – человек, чья судьба находится в особой зависимости от стихии слова. Невысказанное для него все равно, что несбывшееся. Собственно говоря, согласно Библии, история человека начинается с креативного акта, проходящего по ведомству литературного творчества. И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым…4)  Возможность называть вещи своими именами – единственная власть, данная человеку от бога: законодательная власть словесности над действительностью. Остановись, мгновенье! я даю тебе словесное определение, тем самым устанавливая умозрительный предел твоему существованию – и расширяя границы своего сознания за счет утраченного времени, заново обретенного в пространстве памяти.

Все, что стяжатель мыслей и держатель речи может сказать о жизни, может быть чем угодно – критикой, аналитикой, поэтикой, прагматикой… лишь бы не напраслиной. Кто говорит по существу дела, заговаривает действительность от порчи – от семантической энтропии. Что такое семантическая энтропия? – забвение бытия: сущие вещи, не нашедшие воплощения в словах, исчезают из сознания. Поэтому так важна роль литературы. Писатель тот, кто словесным творчеством противостоит духовному опустошению жизненного пространства. Таким образом, жизнь писателя, хотя бы он представлял ее себе совсем иначе, вовсе не идиллия сочинительства, а состояние войны; и свою пригодность к ней он доказывает, точь-в-точь как и всякий боец на земле, не столько остротой своего ума – сколько силой сопротивления. 5)

Искусство подтверждает надежду человека на лучшее в себе, и потому в разумной действительности ему нет альтернативы. В мире, где надежда прозябает на положении золушки, властвует злоба дня. И глухонемые демоны, порожденные снами разума, ведут человека по жизни как пленника: на коротком поводке, с мешком на голове – чтобы зримая тьма поглотила его изнутри прежде, чем он перейдет во тьму кромешную.

Говоря о себе, говоря от себя

Каждый раз, когда приходится говорить от своего лица, я испытываю двойственное чувство. С одной стороны, на своем примере удобно демонстрировать отдельные аспекты социального целого, отражающие непосредственную реакцию индивида на обстоятельства места и времени. Но, с другой стороны, в идейной позиции каждого заинтересованного лица (а кто из нас безразличен к своей участи?) есть субъективная правда, порой весьма далекая от объективной истины. Каждый кулик свое болото хвалит, – притом хвалит так пристрастно и так предвзято, как будто между заболоченными зонами нет, не было и быть не может твердой почвы. В прениях куликов о среде обитания каждый отстаивает свою точку зрения – умозрительную кочку, где обустроено его семантическое гнездо, сложенное из затасканных тезисов и натасканных парадоксов.

В прениях сторон, судящихся о своих правах на действительность, возникает когнитивный диссонанс: каждый факт является частным, а конечный смысл полагается общим. Обрезая претензии отдельного индивида обобщать собственное мнение, его осаживают трезвым резоном: не суди по себе. А по ком же ему судить? Как ни рассуждай, собственное мышление для каждого – единственно надежное основание существования: мыслю, следовательно, существую; относительно достоверности всего прочего полной уверенности ни у кого нет. Чтобы не потеряться в мире, человек держится убеждения, что его суждение о жизни имеет исключительное значение – для него самого. И представляет хотя бы сравнительный интерес для всех и каждого.

Говоря о себе, говоря от себя, я преодолеваю незримую бездну, отделяющую мой внутренний мир от окружающей среды. Высказывая то, что кажется мне важным, я знаю, что на другом конце речи возникает ответная мысль: в ней содержится нечто иное, до чего не удалось додуматься мне. Каждое слово, опосредованное в тексте, так или иначе, отзовется в информационном пространстве. Так складывается общественное сознание. В корневой системе языка, где слово напитывается смыслом, зарождается разумная действительность – естественная среда обитания невероятного существа, наделенного удивительной способностью существовать как некая странная совокупность физических явлений, физиологических реакций, социальных событий и метафизических иллюзий.

Имея такой статус, человек разумный несет ответственность за действительность, которая складывается из того, что он о ней думает. Язык дан человеку для того, чтобы он мог познать себя и понять другого. Все что нам надо – услышать друг друга, узнать, что у нас общего на уме, и договориться о том, чтобы впредь жить по-человечески. Понимание – необходимое и достаточное условие человеческого существования.

Горе в том, что на всем протяжении всеобщей истории, от неведомого начала до неизвестного конца, людям – – не удалось – не удается – не удастся –  (нужное подчеркнуть) прийти к общему согласию относительно того, что есть истина.

Наверное, оттого, что говоря о себе, говоря от себя, мало кто вслушивается и вдумывается в то, что от первого лица говорится другими.

1) Кэнко-хоси «Записки от скуки».

2) Вашингтон Ирвинг «Поездка в прерии».

3) Валентин Курбатов «Бегущая строка».

4)  Бытие: 2; 20.

5)  Лоренс Стерн «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена».

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям