Орелстрой
Свежий номер №44(1245) 06 декабря 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

18.12.2016
В формате фрагмента (2). Начиная с неучастия. Искание собственного пути к истине начинается с неучастия в общих разногласиях.
В наших земных делах нет безусловной однозначности, и быть всецело за так же безнадежно, как бессмысленно быть вообще против. Принцип правильного выбора, исходя из опыта гражданской войны, формалист Виктор Шкловский сформулировал следующим образом: Когда есть только два пути, надо идти по третьему. Когда пастырям нет веры, а к властям нет уважения, каждый, кто хочет жить не по лжи, должен сам стать вождем для себя. Чтобы вывести себя из заблуждения.
 
Футурист Виктор Хлебников, желая переменить судьбу, взял себе другое имя, повествовательное и повелительное – Велемир. И создал под себя соответствующую должность: Председатель Земного шара. К худу или к добру, его непомерные претензии история не поддержала. Зато литература признала и приняла его художественные открытия. В историю литературы он вошел так, как хотел – под избранным именем.
Если бы возникла надобность выбрать себе псевдоним, свое имя – Владимир – я писал бы так: Вдалимир. Чтобы простой рокировкой двух букв, похожей на опечатку, переменить заложенную в имени экзистенциальную установку: не овладение миром, а отдаление от него. Как сказал другой поэт, современник Хлебникова, большое видится на расстоянье. Величие мира лучше осознается, когда собственная малость заключается в скобки. Только из внутренней отстраненности можно судить без гнева и пристрастия.
Один из наиболее интересных современных философов Петер Слотердайк (в диалоге с Гансом-Юргеном Хайнрихсом) так объяснил свой подход к действительности: Я исповедую принцип холодности – или, если угодно, с самого начала встаю на точку зрения полной отстраненности и неучастия. Нужно в методологическом плане начинать с меланхолии, с отстраненного наблюдения и с преодоленной привязанности к жизни. Следуя принципу холодности, дальше меланхолии я пока не продвинулся, но, как мне думается, мудрая  грусть все же полезнее душе, чем глупая радость.
О свободе мысли как осознанной необходимости выдающийся гуманист Сергей Аверинцев (в интервью журналу «Континент») говорил так: Тот, кто занят мыслью, должен хотя бы в моменты мышления ощущать себя вне игры. Ему нельзя быть конформистом, и лучше, если возможно, не быть мятежником… Это не означает бесчувственности, это означает обязанность распознавать собственные эмоции и отличать их от мыслей. Сам Аверинцев не позволил втянуть себя ни в одну из актуальных склок; с равным отчуждением он смотрел и на игры патриотов, и на интриги либералов. Многие ли из нынешних авторитетов могут сохранять чистую непричастность?
Начиная с неучастия в злобе дня, свободная мысль, проходя неторным путем, возвращается к своему незамутненному истоку – к самости. И этот таинственный исток не в голове, а в сердце.
Рассуждение об ангажированности
Будь я карьерным умником, пошел бы в наши. Будь я корыстным циником, подался бы к ихним. А поскольку я ни то ни се, и не хочу кадить ни нашим ни вашим, то остаюсь ни при ком и ни при чем. Ни богу свечка ни черту кочерга. Положение вне игры имеет некоторые преимущества, – но не имеет никаких перспектив.
Будь я божьим угодником, ушел бы в монастырь молиться за всех грешных, – за своих и чужих, за тех и этих, за таких и этаких… За всех, кроме идеологов, которые натравливают людей друг на друга. Глядя со стороны, я вижу, что в наших бедах больше всех виноваты те, кто выискивает виновных в наших бедах. Против них я готов свидетельствовать как на земле, так и на небесах. Вот только не знаю, имеют ли значение в разборе дела посторонние соображения.
Из мутной злобы не выйдет ничего, кроме чистого зла. Сомневаясь во многом, в этом я твердо убежден. Как сказано в Третьей книге Царств (19; 11–12), Бог не в бурях, а в тишине. Духовной жаждою томим, минуя церковные каноны, я припадаю душой к трем таинственным источникам христианства – Вере, Надежды и Любви: я верю в человека, надеюсь на разум и люблю свободу. И потому никогда не войду в толпу, собранную к погрому. Под каким бы благородным лозунгом ни шел погром…
Если бы я верил в благоразумие чиновников и бескорыстие олигархов, я бы вступил в правящую партию, чтобы иметь свою долю ответственности за благие намерения властей предержащих. Если бы я верил в то, что этот мир движется мятежами, примкнул бы к нетерпеливым альтруистам, готовым сокрушить хорошее во имя лучшего. Но я скептик. И, впадая в черную меланхолию при виде того, что творится вокруг и около, безрадостно и безнадежно вторю Вольтеру: Я покину этот мир таким же глупым и злым, каким застал его по приходе. А все же, пока живу, хочу сохранить свое человеческое достоинство. Это значит – соблюдать этический минимум: не поддаваться отчаянию и не соблазняться иллюзиями, не потворствовать злобе и не потакать лжи.
Особенно трудно держаться в отчужденности тем, чьи занятия так или иначе соотносятся с творчеством. Им по определению нельзя быть незаметными, однако за известность приходится расплачиваться по двойному тарифу. В связи с нарастанием системного кризиса обостряется вопрос, поставленный некогда Максимом Горьким: С кем вы, мастера культуры? Достойный ответ на попытку идеологического диктата, на мой взгляд, дал Иосиф Бродский: Только с горем я чувствую солидарность. Всякий другой ответ оказывается пожизненным ангажементом. Нет уж! лучше остаться в стороне, где лишние люди находят себе какое-никакое место – между невостребованностью и ненужностью.
Не надо думать, что социальное лицедейство суть свойство тоталитарного менталитета. Всем общественным формациям присущи собственные формы агрессивного фарисейства. Становление личности происходит через самоопределение в системе мира; не умеющие подчиняться тирании общественного мнения становятся диссидентами; не имеющие в себе мятежного духа становятся конформистами. А избежавшие соблазна – внутренними эмигрантами. Их место нигде.
О, эта избранная участь вненаходимости! горькая отрада лишних людей, эрзац независимости… Когда-то, некогда, давным-давно, пережив и преодолев искушения ангажированности, я утвердился в решимости ничего не решать; всякая правда, приноравливаясь к обстоятельствам, становится кривдой. Многие из тех, кого я знаю, занимают ту же экзистенциальную позицию. Никто не верит в то, что исповедует. Иногда мне кажется, что сам дух народа в нетях.
Словесное насилие
Мой старый друг, гуманитарий широкого профиля, большую и лучшую часть года живет в деревне, возвращаясь в город разве что на зимовку. Как известно, прежняя жизнь в деревне сходит на нет, и многие села пустеют; труды и дни моего друга окружены окрестным одиночеством. В человеке, живущем наособицу, расправляется нечто очень личное, прежде сдавленное в людской толкучке. Сознание, отчужденное от злобы дня, освобождается для раздумий.
Мне трудно стало общаться с моим другом. Я долго не мог понять, что меня в этом диалоге напрягает. А потом догадался: он не хватает с лету и не отвергает с ходу то, что слышит, а вслушивается и вдумывается в сказанное. Такое отношение настолько непривычно, что в серьезном разговоре с ним я уклоняюсь в легкомыслие.
Если посмотреть отрешенным взором, с развитием информационных технологий наша коммуникативная среда, иначе говоря – сфера общения, превратилась в тотальное ток-шоу. Процесс говорения, катализатором которого служат показательные дискуссии, заполнившие телевизионные студии на всех каналах, становится самодовлеющим. Контакт как конфликт: вступая в прения, все начинают кричать друг на друга, стараясь во что бы то ни стало навязать свое произвольное мнение в качестве обязательного для всех, – нимало не заботясь о целесообразности такого разговора. Склонность к словесному насилию становится обязательным условием общественной активности. И чем больше в речевой практике агрессивной риторики, тем меньше в ней места для трудной правды.
Как ведутся у нас публичные дискуссии? После того как аргументы сторон многажды высказаны и противниками решительно и радикально отвергнуты, прение переходит в препирательство. Побеждают не числом и не умением, а напором и повторением. Шум и ярость, концентрированные в речевой практике, прорывают оборону здравого смысла и захватывают господствующие позиции в обыденном сознании; идеологизированные люди становятся убежденными идиотами.
Дискуссионные тезисы, становясь векторами прений, ведут к конфронтации. В наших спорах главное не установление истины, а утверждение правоты. Любыми средствами, вплоть до демагогии. А демагогия – вещь опасная: чуть отклонились от истины – и вот уже увязли во лжи. Разве мы этого хотели?
Хочется отойти от суеты, выйти вон, уйти прочь, – в даль, в глушь, в тишь! Поселиться в деревне, как мой друг, мне не хватит характера. В поисках душевного покоя я мысленно удаляюсь во внутреннюю пустыню, где ничего не происходит, кроме самопознания. В постигающей сознание пустоте я обнаруживаю самого себя. После некоторой растерянности я начинаю говорить с собой, и это совсем другой разговор. Я начинаю думать то, что говорю, и понимать то, что думаю.
Люди добрые! когда начинаете размышление о чем бы то ни было, отключайте в себе общее мнение. Поначалу непривычная тишина в голове покажется нехваткой собственного смысла. Чтобы думать дальше, надо преодолеть шок ничтожности и перетерпеть страх никчемности. В сумеречном сознании, очищенном от суеты, открывается таинственная бездна, которую даосские мыслители называли порождающей пустотой. А потом, уверяю вас, вы сами удивитесь, какая благодать – думать самому…
И насколько это интереснее и продуктивнее – делиться мыслями, а не мнениями. Информация – интерпретация; сообщение – истолкование; почувствуйте разницу.
Правила и исключения
Ни одна система человеческих отношений не является надежной гарантией справедливого социального устройства: отдельные люди, составляющие организованное множество, никогда не удовлетворены вполне своим местом в жизни и стремятся улучшить свое положение, – и это перманентное недовольство создает внутреннее напряжение. В тяжелые времена (а много ли в истории легких времен?) люди особенно остро осознают свою отдельность и обделенность. Общие понятия теряют свой смысл.
Все здравомыслящие и законопослушные члены общества хотят, чтобы система была отрегулирована справедливым образом. Но при этом каждый хочет получить преимущество для себя. Что лукавить? – каждый про себя знает, что достоин лучшего. Конечно, никто этого прямо не скажет, но в этом умолчании кроется диффузная угроза существующему порядку; два системных принципа входят в конфликт друг с другом:
ПРИНЦИП 1. Порядок держится на соблюдении общих правил.
ПРИНЦИП 2. Каждый отдельный факт считается особым случаем.
Когда в окружающей действительности исключений становится больше, чем нормативных значений, работа системы идет вразнос. Никто не считает непреложными для себя те правила, соблюдения которых требует от других. Общественная деятельность принимает характер гражданской конфронтации. Нарастающее напряжение, перейдя пороговое значение, порождает системный кризис.
Далее ситуация может развиваться двояким образом: или меняется системность, или утрачивается устойчивость. Общество, пережившее кризис, нормализует отношения на основе усвоенного опыта. Новый режим, мотивированный злобой дня, выражает свое содержание как утверждение солидарности; реформа системы стремится отрегулировать интересы всех членов общества.
За исключением тех, кто не вписывается в изменения. Таковых оказывается тем больше, чем меньше режим управления способен контролировать реальность. Недовольство скапливается в скрытых провалах внутренней политики, – составляя угрозу существующему порядку вещей. С этим надо что-то делать… Но что именно?
Что удивительно в истории, – задним умом каждый дурак понимает, что надо было сделать, чтобы предотвратить катастрофу, но никто из самых умных аналитиков не может сказать, что надо сделать сейчас, чтобы не жалеть потом.
Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям