Орелстрой
Свежий номер №13(1217) 19 апреля 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

25.11.2016

Прекрасная иллюзия шестидесятых. Сиротство как блаженство. Соблюдая идейную диету, я, как правило, исключаю из своего культурного рациона телевизионные сериалы. Но иногда, по слабости душевной, поддаюсь соблазну. Удобным поводом потрафить праздному любопытству стал телевизионный сериал «Таинственная страсть», снятый по одноименной книге Василия Аксенова – лирический триллер из жизни литераторов, бывших кумирами шестидесятых лет прошлого века. Более-менее представляя себе реалии этого времени, во время просмотра испытывал странное чувство раздвоенности сознания… наверное, так воспринимают действительность шизофреники: все, что видится, не то, что знается.

 

В основе сценария творимая легенда о славной плеяде шестидесятников, с которыми ассоциируется дух эпохи, в плане либерализации внутренней политики получившей название оттепели.     Суть перемен в советском обществе после ХХ съезда КПСС заключалась в том, что были ослаблены ограничения на личное мнение. Однако допущенная вольность изначально оказалась под угрозой отчуждения. Партийная номенклатура, напуганная самопроизвольно начавшимся процессом индивидуализации общественного сознания, среагировала оперативно, повернув государственный курс обратно – в фарватер тоталитаризма. И дети ХХ съезда по сути дела оказались сиротами. Общий горизонт творческой среды в идеологическом окружении сжался до дружеского круга. Зато в своем сообществе им, избранникам и изгнанникам, было мучительно сладко дышать ворованным воздухом свободы. Сохраняя верность себе, они смогли, – как это замечательно выразила Белла Ахмадулина, – ощутить сиротство, как блаженство.

Смотреть историю шестидесятников как мелодраму было немножко стыдно, но – что уж скрывать – увлекательно… как соучаствовать в сплетнях о близких людях. Судить телевизионный сериал как художественное произведение глупо, а комментировать как биографическое исследование нелепо; достоверности в нем не больше, чем мяса в собачьем корме. Авторы обошлись с материалом, мягко говоря, весьма вольно: события подогнаны, факты перевраны, имена изменены, лица искажены. Отчасти в этом виноваты сами шестидесятники. Борьба за лидерство, развернутая задним числом, породила вдохновенное вранье в полемических мемуарах: не подведение итогов, а сведение счетов. Единственно, кто сохранил верность идеалам молодости – благородная Белла Ахмадулина, обо всех друзьях писавшая возвышенно и великодушно. О, как трепетно и тревожно заклинала она товарищей своих от ползучей угрозы завистливой вражды! –

К предательству таинственная

                                                 страсть,

друзья мои, туманит ваши очи.

Что же до поколения в целом, – как только оно достигло (правдами и неправдами) относительного благополучия, его общности не стало нигде, кроме как в трудах литературоведов. Что и следовало ожидать.

Один из главных выводов шестидесятых – свобода является необходимым, но недостаточным условием формирования гармоничной личности. Плеяда художников, сплотившаяся в борьбе, распалась во славе. Так оно обычно и бывает, особенно среди конкурентов за места в хрестоматиях. Закономерности этого процесса выявил литературовед Поль Бурдье: – Первоначальная фаза аскезы и самоотверженности, то есть фаза накопления символического капитала, сменяется фазой эксплуатации этого капитала, которая приносит мирские выгоды, и, вслед за ними, трансформацию стиля жизни; последняя влечет за собой утрату символического капитала и благоприятствует успеху конкурентов. 1)

Раздор поколения шестидесятников – сначала разлад в системности связей, потом распад в системе ценностей – лишний раз подтвердил горькую правду вышеприведенного постулата. На смену старым романтикам, отравленным славой, пришла молодая шпана. В идейной матрице поколения дворников и сторожей выморочный романтизм заместился сознательным цинизмом. А в удел бывшим шестидесятникам остались признанность, популярность и пошлость. В портретах литераторов, представленных в сериале, проступают черты тех карикатур на самих себя, какими стали кумиры шестидесятых, пережившие свое время. Муза застоя отличалась от камены оттепели как разведенная женщина от романтической золушки, каковой она была до скоропостижного замужества. Как сказала Анна Ахматова, вместо мудрости – опытность… Постыдная опытность, которая обретается окольным путем успешных предательств.

О пределах возможного

Проверяя свои мнения на соответствие действительности, я светло и печально вспоминаю утраченное время, полное несбывшихся обетований и неслучившихся событий. Что пошло не так? Почему звездный билет в светлое будущее, выданный послевоенному поколению, оказался недействительным?

Образ времени, о котором мы говорим, в философской классификации есть нечто схоластическое: феномен без ноумена. Говоря аллегорически, мираж обетованной земли в тесной пустыне, по которой сорок лет скитались беглецы из истории, ведомые лживыми вождями. Этот мираж, воодушевлявший энтузиастов, возник в воздухе эпохи из атмосферного напряжения между двумя видами действительности – укладом жизни и устройством власти. Веры в достижение недостижимого заметно прибавилось, когда после смерти Сталина стала налаживаться повседневная жизнь. Экзистенциальный потенциал социализма начал прирастать разумной действительностью.

Выдающийся философ немецкого идеализма Шеллинг, проясняя специфику европейского романтизма, особо выделял его креативный ресурс: прекрасное было время… Человеческий дух был раскован, считал себя вправе всему существующему противополагать свою действительную свободу и спрашивать не о том, что есть, но что возможно. 2) Здесь важно помнить, что для Шеллинга прекрасное означало гармоническое соединение духовного и материального начал в едином живом образе. Проведя аналогию, можно поставить вопрос так: чем по сути своей был советский романтизм – взысканием прекрасного или пустым соблазном? Это, если угодно, главный вопрос в истории социализма. Жаль только, что ответа на него нет.

И все же, все же… При всей эмпирической недостоверности феномена шестидесятых это были лучшие годы в советской истории: эфемерная эпоха, полная духовных дерзаний и душевных терзаний, несуществующих вещей и невероятных возможностей, нравственных коллизий и умозрительных иллюзий. Как в евангельские времена, новый образ жизни утверждался в умозрениях апостолов и убеждениях апологетов, и через их медиальное посредство дух живый проникал в широкие массы. Люди доброй воли верили, что нет между ними ни эллина, ни иудея, и все человеческие существа – братья по разуму.

Насколько реальной была надежда изменить мир к лучшему? В этом вопросе суть всей проблемы. Собственно говоря, само понятие реальности остается в значительной степени проблематичным. Согласно мнению структуралиста Филиппа Соллерса, само понятие реальности представляет собой условность и конформизм, своего рода молчаливый договор между индивидом и его социальной группой. 3) Значит, дело в том, чтобы договориться о пределах возможного. Социальное пространство, в котором обретаются разумные существа, расширяется за счет воображаемого, относительно которого достигнуто общее согласие.

Пафос шестидесятых – в духовном освоении целины социализма. Альтернативная реальность возникала в мысленных экспериментах, множилась в общественном сознании и начинала влиять на повседневность. В 60-е годы в социальных отношениях личностное значение стало доминировать над идеологическим, что в перспективе означало перерождение тоталитарной системы в социализм с человеческим лицом. В новом порядке вещей диктатура партии утрачивала raison d’etre (повод к существованию). И тогда советская власть стала выдавливать из подведомственной ей действительности всякую вольность. В чем и преуспела. Себе на погибель.

Жизнь после социализма

Вглядываясь обескураженным взором в историческую ретроспективу, начинаешь различать основное противоречие, встроенное в структуру утопического проекта: созданию социалистического общества препятствовало советское государство. Практика показала, что доктрина коммунизма и диктатура партии несовместны, как гений и злодейство. Идея солидарности трудящихся была превращена партийной номенклатурой в тоталитарную идеологию. И все пошло не так, как было задумано.

По мнению философа Петера Слотердайка, социализм не сумел использовать во внутренней политике счастье и радость, да и просто реальную перспективу уменьшения страданий. Его идеология оставалась на примитивном уровне; она могла поставить себе на службу злобу, надежду, тоску и честолюбие, но никак не то, что имело самое решающее значение – радость и счастье быть трудящимся. <…> Серость повседневности оказывала большее влияние, чем политические уроки, извлеченные из драматических эпизодов классовой борьбы. Общественное сознание не смогло обеспечить существование постоянно обновляющегося чувства культурной гордости. 4) Все так. Застой есть торжество серости над всеми другими цветами, включая красный цвет революции.

Когда призрак коммунизма развеялся, в общественном сознании образовалось семиотическое зияние, которое стало заполняться вырожденной действительностью. Время без внутреннего образа – пустое время, в котором плодится и размножается всякая мерзость; безобразное = безобразное как антитеза прекрасному.

Результаты распада СССР еще не осознаны по всему спектру последствий. Если социализм как проект закрыт полностью и окончательно, историю человечества можно считать законченной. Все, что будет дальше, будет лишь долгим эпилогом. Ибо в главном прозрении марксизм неоспорим: как ни наращивай цивилизационный потенциал, без изменения системы социальных отношений человечество в лучшем случае останется на стадии скрытого скотства, а в худшем скатится до откровенного зверства.

Падение нравов, свойственное поражению человека в правах на социальную справедливость, испытала на себе распавшаяся историческая общность, прежде поименованная советским народом. При подведении итогов социалистического эксперимента, проведенном перебежчиками из прежней политической элиты в новую, советских людей сильно обсчитали. Обманули. Обобрали. Речь не о личных сбережениях и не об общественной собственности. Главное, что украли у народа – выстраданную систему общих ценностей. Лидерами перестройки, одержимыми таинственной страстью к предательству, были отчуждены и осуждены идеалы шестидесятых – социальное равенство и личное достоинство, коллективное производство и свободное творчество, всеобщее братство и житейское дружество. А что было внедрено взамен? – политическое лизоблюдство и идеологическое жлобство, агрессивное фарисейство и гламурное блядство, житейское стяжательство и бытовое потребительство. Из этого дерьма на потребу досужему обывателю творятся кумиры массовой культуры нового времени. Ксюша Собчак вместо Беллы Ахмадулиной… Одиллия вместо Одетты: «Лебединое озеро», поставленное по понятиям. Потому мы имеем наяву то, что видим во сне разума, а грезится нам то, что исподволь заполняет праздный ум.

Что же касается оптимизированного варианта социализма, чей образ вызревал в дискуссиях шестидесятников… апологеты капитализма утверждают, что социализм с человеческим лицом не столько политэкономическая коллизия, сколько социально-психическая иллюзия: проекция идеальной модели в условную перспективу. Пусть так. Однако если рассудить здраво, это не большая иллюзия, чем либеральная идиллия толерантного общества, внедренная в общественное сознание на безальтернативной основе. То, что творится на нашей планете, настолько расходится с тем, что говорится, что странно даже, как мы еще можем верить во что-либо, кроме того, что дважды два четыре – и то после проверки на калькуляторе.

Прекрасным иллюзиям шестидесятых не хватило наглядности, чтобы постепенно стать устойчивыми социальными галлюцинациями, из которых действительность берет материал для расширенного воспроизводства обыденности. Практический разум отказался от соблазна коммунизма. Настало время, лишенное иной перспективы, кроме хронологии. Человеческое существо не имеет в нем иной участи, кроме существования; чтобы осознать свою самость как сущность, частному человеку не хватает общего смысла. И былое сиротство, отложившееся в коллективной памяти превзойденной обидой, в сравнении с одиночеством разочарованного странника, потерявшегося в равнодушной толпе, ощущается как утраченное блаженство.

Вместо вывода – цитата. Еще раз – Ахматова: Вместо мудрости – опытность, пресное // Неутоляющее питье… Худо, когда люди, томимые духовной жаждой, не имеют возможности утолить ее. Но много хуже, если они перестают ее испытывать.

1) Поль Бурдье «Поле литературы».

2) Цит. по: Сергей Аверинцев «Ученики Саиса».

3) Цит. по: Антуан Компаньон «Демон теории».

4) Петер Слотердайк «Критика цинического разума».

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям