Орелстрой
Свежий номер №36(1240) 11 октября 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

14.10.2016

Тайна сия велика есть… Мир, в котором мы живем. Мир, в котором мы живем, находится внутри нас. Это высказывание, парадоксальное по форме, по содержанию вряд ли оригинально. Если мы сравним образы миров, в которых обитают, скажем, шведский менеджер и афганский моджахед, то обнаружим две совершенно разные сферы существования, по всем основным параметрам несовместимые между собой. Более того, даже в одном плане существования между разными людьми возникают непреодолимые зоны отчуждения. Две старушки, сидящие на одной лавочке, могут быть друг для друга инопланетянками.

Образ мира возникает в сознании из жизненного опыта по мере устроения ментального базиса и возведения мысленного каркаса. Однако навести в голове полный порядок практически невозможно: в обустроенное и обжитое виртуальное пространство наших представлений раз за разом вторгается абсурд и вносит хаос.

Мир внутри нас построен на сомнительных основаниях. Сознание обретается в незримом зазоре между двумя моментами истины – пониманием и запоминанием. Сначала истина открывается разуму как нечто внеположное, а потом устраивается в мировоззрении как нечто непреложное. Оказавшись частью нашего внутреннего содержания, откровение становится убеждением. Прописная истина семантически пуста: ну да; так оно и есть, – ну и что из этого? Ничего. Но ведь что-то было, было! Пришло нечто такое в голову невесть откуда, и ушло неведомо куда, оставив пустое место на ментальной карте внутреннего мира…

Может быть, легче всего живется тому, кто не задумывается над тем, как это у него получается. Жизнь есть способ существования белковых тел, – сказал Фридрих Энгельс, не зная, как отделаться от вопроса о смысле жизни, логической загвоздкой торчащего из прокрустова ложа диалектического материализма.

Энгельс лукавит, а значит, ответ не засчитывается. Свести бытие к существованию – непростительное философское упрощение. Я думаю, проблема самопознания изначально должна быть сформулирована в виде сложного тождества: жизнь + судьба = биохимический процесс + метафизический промысл. И если первый член тождества труден для понимания, то второй просто непостижим.

Человек, осознавший себя существом высшего порядка, озабочен тем, чтобы сбыться. Но что именно с ним должно произойти, чтобы его предназначение исполнилось, ему не дано знать. Судьба человека складывается из заботы и тайны. Жизнь без заботы пуста. Мир без тайны мертв. Озадаченный рассудок хладнокровно расчленяет все, что дано нам в ощущениях, но в итоге не находит ничего, кроме научной мертвечины. Разумная жизнь, лишенная смысла, – когнитивный диссонанс в гармонии сфер.

Есть мнение, которого придерживался Данте: тайна мира есть любовь, что движет солнце и светила. Бог есть любовь. Вероятно, это в каком-то смысле верно. Явление любви, нарушающее законы естества, сродни чуду. Как сказал апостол Павел ефесянам, не желая или не умея решать вопросы, связанные с эросом, – тайна сия велика есть…

Когда платоническая любовь была разоблачена как метафизическая иллюзия, проблему пола свели к вопросам секса. Для тех, кому это интересно (начиная с 12+), никаких секретов в этом плотском деле не осталось. Однако тайна всепоглощающей любви, внезапно постигающей человеческие существа, наделенные особым экзистенциальным статусом, стала еще непостижимее.

Тайна внутри мира как запертая комната в замке Синей Бороды: любознательный разум не может удержаться от соблазна мысленно облазить все закоулки мироздания. Обживая окружающий мир, мифология населяет виртуальное пространство богами и бесами, – только бы не оставить сознание наедине с неведением. Философия освобождает умозрительную сферу от ментальных паразитов, и пока у нее хватает мужества выносить пустоту, оставшуюся от иллюзий, она удерживает дух над бездной. Наука обустраивает бесконечный лабиринт мозга предметами знания, и вопрос о выходе из лабиринта забывается за насущными заботами. Но и религиозная практика, вопреки уверениям священников и ухищрениям богословов, не может контролировать режим перехода из этого мира в иной. Никто не даст нам избавленья… Лишь наша метафизическая надежда, как луч локатора, шарит по горизонту, выискивая неопознанные летающие объекты сверхъестественного происхождения. Но ангелы не торопятся слетаться на наш зов.

Обнаружение чего угодно, свидетельствующего о том, что в основе реального мира лежит сакральное начало, расширило бы наше сознание за пределы замкнутой умозрительной сферы внутреннего мира. Однако пока ничего достоверного в смутных сведениях о том, что может быть там, где ничего нет, не установлено. Но что-то там есть. Вероятно, есть. Возможно, есть… Должно быть!

Отчуждающая странность обыденного

В окружающей действительности, если не поддаваться наваждению обыденности, нет ничего невероятнее очевидного. Если приглядеться к вещному миру, можно прийти в изумление, сколько странного в обыкновенных вещах…

Вот, ниже, три неожиданных суждения, в которых философия смыкается с поэзией; если вдуматься и вчувствоваться в эти метафоры/философемы, по краю сознания пробегает метафизический сквознячок.

• Трещина в чашке открывает нам путь в страну мертвых.

Уистон Хью Оден

• Если долго смотреть на табуретку – становится страшно.

Резо Габриадзе

• Нет зрелища более душераздирающего, чем старые башмаки.

Рамон Гомес де ла Серна.

Если я правильно понимаю, речь здесь идет об одном и том же – о невыносимом зиянии, окружающем наше ненадежное существование, – о ничем, что таится за всем, что есть. О предстоящей мышлению пустоте, которая готова заполнить наше место в жизни, как только то, что сознает себя, потеряет сознание.

Метафизическая тревога, сквозящая из незримых трещин в прозрачной сфере существования, вызывает человека из сна наяву. В зоне эпистемологического отчуждения, в виртуальном пространстве между не может быть! и быть может, если всмотреться внутренним взором, проступают очертания иного мира. Эти смутные контуры не могут быть рассчитаны математически, их можно отобразить только поэтически.

Два стихотворения на тему метафизики

Натюрморт

из старой тетради

Холст на подрамнике,

    древен и дивен;

на драном холсте

под слоем въевшейся пыли

виден

стол; на столе

вещи,

    что лучшее время видали:

хрустальный бокал,

шпага без ножен,

    огарок в шандале,

а по бокам

старые вазы

    застыли, раззявив

щербатые рты

... ... ... ... ... ... ...

Вещи,

    утратившие хозяев,

дважды мертвы.

Ночь в чужом городе

вторая редакция

желтый пульс светофора

тени на перекрестке

уткнувшись носом в мобильник

человек без всякой надежды

повторяет одно и то же

почему ты молчишь

почему ты молчишь

почему ты молчишь

в обступающей тьме

тихо тлеет окурок

не зная что делать дальше

человек без всякого смысла

идет вдоль ночных магазинов

где в освещенных витринах

есть все что ему не нужно

шуршит бумажный пакет

с обрывком шалого ветра

почему Ты молчишь

почему Ты молчишь

почему Ты молчишь

человек без всякой причины

потерявший предназначенье

слышит Божье молчанье

и верит что где-то рядом

есть выход из этого мира

2004; 2016

Молчание вселенной

В формате мистики и в жанре фантастики решаются мировые проблемы, которые не имеют решения в пределах академической науки. Главная из них – есть ли во вселенной высший разум? И, если есть, почему он не выходит на связь?

Блез Паскаль, пытаясь осознать непостижимую сущность божьего творения, ужаснулся вечному безмолвию бесконечной вселенной. После пережитого стресса он уже не мог мыслить дальше… только молиться.

Станислав Лем в романе «Глас Божий» представил ту же проблему в перспективе – в гипотетической точке схождения научного и религиозного дискурсов… за горизонтом познания. По мере вдумчивого чтения этой книги у читателя все меньше уверенности в том, что хотел сказать автор. Но можно предположить, о чем он умолчал.

В повести братьев Стругацких «За миллиард лет до конца света» молчание вселенной становится угрожающим. Парадигма мироздания – энигма; некая загадочная сущность целенаправленно противостоит взыскующему разуму. Ее сопротивление мотивировано и стимулировано принципом самосохранения, поскольку открытие тайны чревато исчезновением таинственного.

Нет ничего тайного, что, став явным, не стало бы пустым.

Молчание Бога

Все мы немощны, ибо человеце суть… когда душе приходится худо, я, ничтоже сумняшеся, повторяю про себя старинную молитву, где имя Божье стоит в звательном падеже. Содержание неважно. Богу, сколько Его участия есть в наших делах, и так все известно. Разум не видит никакого резона в религиозном ритуале, но душе, ухватившейся за соломинку молитвы, вроде как легче плыть по течению жизни.

Есть ли душевная польза от пустого благочестия? Бог весть. Набожные люди обращаются к Богу, но лишь сумасшедшие слышат Его ответы. Так фантаст Филип Дик в романе «Всевышнее вторжение» иронически прокомментировал мистицизм, в который впал в конце жизни, разрушив свой критический разум мысленными экспериментами и модными психоделиками. К столь же неутешительному выводу свел свой внутренний опыт философ Жорж Батай в итоговой книге «Сумма атеологии»: истина человека – быть безответной мольбой.

Я не жду от молитвы никакого другого проку, кроме того, что допущение Божьего промысла в том, что со мной происходит, облегчает тяжелое чувство потерянности в мире. Современный апокриф (в формате интервью) приписывает Терезе Калькуттской, новообретенной святой католической церкви, предельный вариант общения с Богом.

– Что ты говоришь Богу в молитве?

– Ничего; я просто слушаю Его.

– Что же говорит Тебе Бог?

– Ничего; Он просто слушает меня.

Если религиозное чувство может быть выражено в чистом виде, без конфессиональной гордыни и без личностного уничижения, – здесь оно выражено.

Эмпирическая метафизика превосходит все догматические ограничения. Религиозное сознание ищет высший смысл в молчании вселенной. И находит его. Или создает. Генезис смысла – синтез душевной заботы и духовной работы.

Бог как источник истинности есть недостижимый внутренний предел всех сущих вещей, составляющих мироздание. И в этом плане не имеет значения, что существование Бога не может быть ни доказано, ни опровергнуто средствами разума. В конце концов, для нашего существования важнее всего не знание о том, каким образом все возникло из ничего и как именно в конце времен все обратиться в ничто; единственно, что нам действительно надо – знать, способна ли наша отчаянная надежда преодолеть этот онтологический нигилизм, лишающий мироздание всякого смысла?

Мы слушаем молчание Бога. Молчание – знак согласия.

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям