Орелстрой
Свежий номер №28(1232) 17 августа 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

26.08.2016

Книга нелегких судеб приглашение к чтению. Вот уже полвека, наверное, как литературные теоретики убеждают писателей и читателей, что роман как жанр умер. Ничего подобного! – утверждают издатели, заполняя книжный рынок словесными изделиями под торговой маркой ”интеллектуальный бестселлер”. Не знаешь, кому верить… Иногда, наскоро пролистывая очередной мертворожденный шедевр, сопровожденный венком неумеренных похвал, начинаешь воспринимать литературное поприще как престижное кладбище амбиционных замыслов. Но стоит попасть на стоящую вещь, как наваждение растворяется в радости чтения…

 

Тому, кто верит не критикам, а книгам, стоит обратить внимание на роман Жана-Мишеля Генассия «Клуб неисправимых оптимистов». Этот французский роман с русским акцентом, литературный дебют уже немолодого автора, сильный аргумент к оправданию жанра. Чтобы сориентировать внимание, выделенный текст следует поставить в сравнительный ряд. Книга Генассия – роман воспитания. Классические тексты такого рода – «Дэвид Копперфильд» Диккенса и «Подросток» Достоевского. Ближе к современности вспоминаются литературные сенсации середины века – «Над пропастью во ржи» Джерома Д. Сэлинджера и «Здравствуй, грусть» Франсуазы Саган. Из новейших образцов – «Щегол» Донны Тартт. Я думаю, этого достаточно, чтобы побудить к чтению, и неважно, если сравнения покажутся поверхностными: разборчивый читатель может поставить книгу на другую полку, – но во всяком случае не будет разочарован.

Фабула романа классически проста: парижский подросток, отпрыск мелкобуржуазной семьи, переживает драму переходного возраста. Героя зовут Мишель; автор пожертвовал герою большую половину своего имени – и добрую половину своей личности (чувствуется, что в книге много биографического материала). Глаза подростка – линзы с большим оптическим разрешением; мир в ракурсе открытия видится неопознанным метафизическим объектом, обладающим захватывающей странностью.

Удивительно повествовательное мастерство автора, сумевшего написать шестисотстраничный текст так, что интерес не рассеивается от начала до конца. Сюжет ладно скроен и крепко сшит; структура прочна, фактура драматична. Роман населен колоритными персонажами. Одни, сыграв свою роль в драме героя, отдаляются от него и уходят из сюжета, другие набирают значение и забирают внимание. Атмосфера загадочности, начисто лишенной мистики, озаряет окружающую действительность меланхолическим сумеречным свечением.

Центром пересечения сюжетных линий становится парижское кафе (бистро), в котором обретается неформальное объединение эмигрантов – беглецов из стран социалистического лагеря, дезертиров с фронта холодной войны, сходных не в убеждениях, а в судьбах. Кафе расположено недалеко от Люксембургского сада, общего места романтических прогулок и спортивных пробежек. В одном из лирических эпизодов романа по замкнутому кругу садовых дорожек Мишель убегает от самого себя, и ветер сдувает с глаз последние детские слезы. Le Jardin Du Luxembourg… кажется, сентиментальная мелодия Джо Дассена, тогда еще не написанная, неслышным лейтмотивом задает музыкальную коллизию ностальгического воспоминания.

Развернутое повествование организовано как внутреннее преобразование мальчика, не знающего своих возможностей, в мужа, упорного в своих намерениях. Неординарный подросток, гонимый духовным беспокойством и влекомый интеллектуальным любопытством, пробирается по скрытым тропинкам чужих историй, обнаруживая в сумрачном сознании старших современников залежи боли и захоронения вины. Его пугает и притягивает находящаяся под спудом правда жизни. Познание болезненно, но незнание безнадежно; на трагическом опыте жизнь доказывает от обратного свой скрытый смысл; сердце ведает то, что ум неймет. Так устроен мир: человек принимает трудные решения не потому, что просчитывает риски, а оттого, что линия жизни под воздействием судьбы отклоняется от торного маршрута.

В задней комнате второразрядного заведения, превращенной в клубное помещение, коротают пустое время лишние люди, чьи дороги зашли в тупик. Они считают себя неисправимыми оптимистами потому только, что продолжают жить, потеряв все, что имело для них цену. Все, что у них осталось – безвыходное пространство памяти. Неутоленные страсти и непрощеные подлости сплетаются в незримую сеть, в которой запутались бесцельные мысли. Реальность настоящего кажется разреженной до иллюзорности в сравнении с неизбывной тяжестью прошлого, а будущее представляется настолько ненадежным, что рассчитывать на него – непростительная наивность. В колоритных персонажах, которых судьба свела в одном пристанище, правда характеров чуть преувеличена – ровно настолько, чтобы в биографии проступала история. Беглецы и отщепенцы, знающие многое из того, о чем другие даже не догадываются, они ненавязчиво передают привязавшемуся к ним подростку житейское мужество, рожденное из опыта поражений. Сделал глупость – стой на своем и надейся на везение. Иначе заплатишь дважды – за то, что сделал глупость, и за то, что попытался ее исправить.

Что особенно интересно для нашего читателя, самые сильные персонажи в романе – русские. Герои великой войны, победившие мировой фашизм, оказались не в силах преодолеть проблем, которые поставило перед людьми собственное государство. Это о них говорил Иосиф Бродский в элегии «На смерть Жукова» –

…  У истории русской страницы

хватит для тех, кто в пехотном строю

смело входили в чужие столицы,

но возвращались в страхе в свою. 1)

Основные занятия членов клуба неисправимых оптимистов – споры и шахматы. Шахматная игра встроена в семантику текста как метафора идеального мира – умозрительной утопии чистого разума. В благородной игре ума все устроено по справедливости: все ходы на виду, и побеждают достойные. В действительности не так. В реальной истории, тотальной игре без правил, свои главные партии неисправимые оптимисты уже проиграли. Вычеркнутые из расчетов и сброшенные со счетов, они оказались в положении вне игры – в мертвой зоне вне времени, откуда реальный мир выглядит потерянным адом.

По мере того как перед Мишелем, снисходительно допущенным в их замкнутый круг, раскрываются нелегкие судьбы собеседников, он понимает нечто такое, чего никогда бы не мог вывести из повседневного опыта. Трагедия придает тем, кто смог ее пережить, особое духовное качество: внутреннее превосходство человека, знающего, почем фунт лиха, над людьми, получившими свой прожиточный минимум даром. На черном рынке невольников чести за одного битого двух небитых дают.

На страницах романа время от времени появляется Жан Поль Сартр, идейный вождь духовного мятежа левых мыслителей против классической философии. Вошедшие в моду экзистенциалисты с садомазохистской въедливостью обсуждают больные проблемы буржуазного общества… так настырные мухи обсиживают гноящиеся язвы истощенного организма. Европейским интеллектуалам учение о том, как соотносятся бытие и ничто, кажется откровением. Но тем, кто на практике, а не в теории испытал ледяной ужас бытия-к-смерти (философема Сартра), инфернальность богемных бунтовщиков кажется инфантильностью.

Зоркий свидетель своего века Илья Эренбург, знавший парижскую жизнь не хуже московской, написал стихи о том, что значит тепло для тех, кто испытан стужей.

А мы такие зимы знали,

Вжились в такие холода,

Что даже не было печали,

Но только гордость и беда.

И в крепкой, ледяной обиде,

Сухой пургой ослеплены,

Мы видели, уже не видя,

Глаза зеленые весны. 2)

Наверное, это лучшее исповедание оптимизма, возможное для современников ледниковых эпох. На поприще отщепенства гордые бедолаги обретают трагическую свободу. В сравнении с отчаянной любовью к року, свойственной мятежному русскому духу, французский экзистенциализм, обсуждающий проблему свободы выбора между университетской кафедрой и столиком кафе, кажется умозрительным флиртом.

Сюжет романа развивается неровно и нервно, – как по ходу событий распутывается клубок сложных отношений между персонажами. Любовные и детективные интриги насыщают основное повествование встроенными историями: одни ведут к разочарованиям, другие чреваты неожиданностями. Читательский интерес, легко скользя по сюжету, нарастает к финалу. Сопереживая персонажам романа, читатель как бы перезагружает в душе оптимистическую парадигму. Из глубины одиночества, которое осознает в себе всякое мыслящее существо, лучше видится звездное небо над головой. В ситуации потерянности, которую переживает каждая живая душа, глубже постигается моральный закон в сердце. Кант все-таки прав, а Сартр нет. Все земные дороги, если не сбиваться с пути, ведут к обетованной земле людей.

В силу обстоятельств теряя друзей и утрачивая иллюзии, главный герой ценой потери обретает перспективу. Жизненный опыт, который получает Мишель, помогает ему (почти безотчетно) перейти в глубине души от безысходности бытия-к-смерти к бескрайности бытия-к-жизни. Главная заповедь этого бытия – люби и делай что хочешь. Первую любовь Мишель пережил, не отдавая себе отчета в том, что это любовь. Другая оказалась драмой с открытым финалом: о том, что она обещала очарованной душе, читателю остается гадать, а герою грезить.

Переходный возраст героя совпал с переломным этапом западного мира – системным переходом от индустриального общества к потребительскому. Франция на рубеже 50-х и 60-х годов переживает социальную ломку. Националисты проигрывают последнюю колониальную войну, коммунисты отказываются от сталинского наследства, а экзистенциалисты создают предпосылки сексуальной революции. Конфликт отцов и детей перерастает в конфронтацию. Взрослые подвержены предрассудкам, а молодые одержимы духом своеволия. Старым тяжко, юным трудно; сложно тем и другим. А как иначе? Быть людьми – нелегкая доля…

Молодежный бунт, перевернувший многое в западном менталитете, одержав идейную победу, обернулся духовным поражением. Если эволюцию западного образа жизни упростить до идиотизма, вектор перемен проявляется в смене харизматических авторитетов – повороте культурного тренда от Жана Поля Сартра, бывшего властителем дум в середине XX века, к Жану Полю Готье, ставшему кумиром гламура в конце столетия. Первый приравнивал мышление к мятежу, выворачивая прописные истины наизнанку, а второй свел мятеж к эпатажу, принуждая модных дам носить лифчики напоказ. Роман «Клуб неисправимых оптимистов» – романс об утраченном времени, когда нынешнее настоящее казалось желанным будущим.

Как говорила Алиса, героиня знаменитой сказки, что толку в книжке, если в ней нет ни картинок, ни разговоров? В «Клубе неисправимых оптимистов» того и другого хватит на самого взыскательного читателя. Фоном драматических событий являются картины Парижа; в авторском представлении городской среды описательность достигает качества изобразительности. Эта наглядность обусловлена фабулой: герой книги намерен стать фотографом, и проявляет незаурядные способности к наблюдению, – портреты персонажей и жанровые сцены представлены с художественной выразительностью и фотографической объективностью. А еще лучше в книге разговоры – сложные и напряженные, как словесные игры. Но, в отличие от шахматных партий, конечной стадией идейных разногласий оказывается патовая ситуация: все ответы на вызовы времени не соответствуют истинному положению вещей. Согласие оказывается невозможным. Но взамен понимания персонажам, остающимся людьми, даруется прощение.

Если книга учит, как стать в этой жизни победителем, – это заведомо лживая книга. Все равно что пособие для дураков, обещающее за три урока сделать их умными; только дурак купится на такое обещание. Настоящие книги помогают человеку свести смелые мысли с сильными чувствами, и не более того. Прок от такого чтения с лихвой возмещает потраченное время. Искренне сопереживая искусным вымыслам, мы суммируем прочитанное и пережитое в общий духовный опыт.

В романе Жана-Мишеля Генассия строгому моралисту будет непросто отделить положительных героев от отрицательных, а правых от виноватых, в книге нелегких судеб нет прописной морали. Так что закончить эту рецензию пафосной строкой не получится. Скажу одно: кто дочитает книгу до конца, тому будет радостна мысль, что слухи о смерти романа оказались сильным преувеличением; попросту говоря – враньем.

1) Иосиф Бродский «На смерть Жукова».

2) Илья Эренбург «Да разве могут дети юга…».

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям