Орелстрой
Свежий номер №28(1232) 17 августа 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Специально для "ОВ"

Некстати

21.07.2016

Поэтика ватника

В начале каждого раздора желание определить врага выражается в стремлении очернить его в общем и целом: заклеймить каким-нибудь скверным словом, – собирательным именем, использующимся как оскорбительное прозвище. По принципу метонимии, снижающего риторического тропа, символическим значением наделяется какая-либо выразительная деталь, и к ней сводится образ врага, подлежащего унижению и уничтожению. По мере роста разногласий либеральное меньшинство окрестило лояльное большинство, поддерживающее президента, путинским быдлом. А для выразительности было введено презрительное прозвище: ватники. Население страны в таком ракурсе представляется как серая масса хмурых людей, живущих скудно и одетых бедно. Так судят о народе те, кто мыслит себя вне народа. Они как бы другие. Не такие, как эти.

У противоборствующих политических элит, правящей и протестной, есть одно общее свойство: чувство собственного превосходства. Большей частью никак и ничем не оправданное. Для обозначения неважных людей, напускавших на себя важность, в блатном жаргоне есть точное словцо: пиджак. Если принять его как рабочий термин, обозначится бинарная оппозиция, создающая опасное социальное напряжение в нашей как бы демократической системе.

Высокомерное отношение пиджаков к ватникам напоминает прежнее презрение сюртуков к армякам, взрастившее в народе ответную ненависть. Чем все кончилось? Большой бедой… Россия разделилась в себе: с одной стороны – ликующие и праздно болтающие, с другой – униженные и оскорбленные. Выяснение отношений началось в 1917 году, и, кажется, все не кончилось до сегодняшнего дня.

В напряженной обстановке, сложившейся в нашем обществе в связи с осложнением геополитического контекста, условное деление людей на пиджаков и ватников расширяет и углубляет гражданское отчуждение. Коррупция, то есть порча, поразившая социально-экономическую среду, тихой сапой проникает в идейно-нравственную сферу.

С глубокой древности до наших дней о статусе человека в обществе свидетельствует его одежда. Когда один троглодит прятал срам под фиговым листком, а другой оборачивал чресла медвежьей шкурой, сразу было видно, кто круче – кто и как будет делить валовой продукт в виде добытого мамонта. Дело, конечно, давнее… но разве сегодня иначе? Когда в житейской суете ненароком встречаются человек в мундире и человек в спецовке, ежу ясно, кто есть кто.

Намеренно упрощая сложность социальных процессов, трудовую деятельность как таковую можно распределить по двум основным видам: работа и служба. Соответственно, можно обозначить специфику, выраженную в одежде: роба и мундир. Рабочая одежда не более чем облачение тела, в то время как униформа – представление статуса. В роли мундира может быть все, что утверждено для обязательного ношения в официальной обстановке: китель, пиджак, смокинг, фрак. А рабочей одеждой может стать все что угодно – вплоть до мундира, лишенного знаков различия.

Мундир (униформа) – костюм, выражающий социальную функцию его носителя; структура мундира – семантика: каждая деталь имеет свое значение. Роба (спецовка) – одежда, чья формальность сведена к минимуму; принцип пошива – прагматика: чтобы все было дешево и удобно.

Вицмундир, в отличие от прочего гардероба, нельзя просто заказать у портного – его надо выслужить. От царя Гороха до нынешних дней особо важная персона (VIP) это не просто личность, а лицо при мундире. В особо показательных случаях весь престиж сводится к имиджу. Стоит вспомнить дорогого Леонида Ильича в маршальском кителе… Парадный мундир – экстерьер карьеры, предъявленный на всеобщее обозрение, свидетельство успеха на ярмарке тщеславия. В наше время наглядным доказательством принадлежности индивида к элите общества является номенклатурный дресс-код: фирменный костюм выступает как форменный мундир. Хотя роскошный вид чиновника вызывает подозрения… как язвили в старину, – салоп на меху, а рыльце в пуху.

Мятеж духа против буквы часто выражался как бунт исключений против правил. В истории культуры первыми протестантами стали античные киники; самый знаменитый из них, Диоген Синопский, устроил себе жилище в бочке и оделся в рубище. Другой образец радикального инакомыслия, представленного наглядно, являет образ Льва Толстого: подвижник духа в посконной рубахе и мужицком зипуне – икона сурового стиля, в коем предметом веры является сермяжная правда. Подражая ему, многочисленные последователи сделали своей униформой толстовку – хитро скроенный компромисс между пиджаком и ватником. От всего толстовства только она и осталась…

Последнее в истории массовое явление духовного бунтарства – движение хиппи. Дети-цветы (как их прозвали в прессе), яркие сорняки райского сада, ввели в мировой обиход синие джинсы (простые порты из крашеной сермяги), прежде бывшие рабочей одеждой. Увы, бунт против буржуазного образа жизни очень скоро стал модным трендом потребительского общества. Драные джинсы престижных брендов, ценой в хорошую шубу, знаменуют торжество потребительства над бунтарством.

Советская интеллигенция в значительной и значимой ее части далеко от народа никогда не отходила; пожалуй, среди достойных представителей образованного сословия не найти такого, кому не приходился бы по плечу обыкновенный  ватник. Примеров тьма – от Лихачева и Солженицына до Ростроповича и Шевчука.

Чтобы удостовериться в изначальной принадлежности Иосифа Бродского к отечественной традиции, достаточно сопоставить две его фотографии – в ватнике (в деревне Норенской, в ссылке) и во фраке (в Стокгольме, на нобелевской церемонии). На первой он стоит вольно и вольготно, на второй позирует напряженно и неловко. Очевидно, что в своей среде ему быть естественнее, чем в избранном обществе. Чувство причастности к общей действительности, обретенное и осознанное в северной ссылке, Бродский несколько раз (поскольку для него это было важно) высказывал в интервью. Возникло что-то более важное, более глубокое, что наложило отпечаток на всю мою жизнь: выходишь рано, в шесть утра, в поле на работу, в час, когда восходит солнце, и чувствуешь, что так же поступают миллионы и миллионы человеческих существ. И тогда ты постигаешь смысл народной жизни, смысл, я бы сказал, человеческой солидарности. (Интервью Дж. Буттафава; 1987.)

Кому не знакомо это щемящее чувство, тот ничего не поймет в русской ментальности, и еще меньше в российской действительности. Пока теплое нутро собственного ватника не пропитается терпким запахом пота и горьким дымом отечества, нечего ничтоже сумняшеся судить о нашей жизни.

Поэтика ватника возникла не на пустом месте. У этого предмета одежды есть своя история. Нечто в этом роде входило в экипировку византийской пехоты. С другой стороны Евразии удобную куртку на вате разработали и внедрили в массовое производство китайцы. Этот прагматичный вариант лег в основу отечественного проекта. Осенью 1932 года комитет по стандартизации Наркомата легкой промышленности СССР утверждает эталон ватника: Телогрейка – куртка ватная однобортная, прямого покроя, застегивается по борту доверху на 4 пуговицы имеющимися в левом борте четырьмя пришивными петлями (шлевками). В конструкцию швейного изделия № 1 было заложено универсальное решение: ватник – прожиточный минимум верхней одежды, рассчитанный на неблагоприятные условия проживания. В человеке, чье место в жизни немногим больше объема его тела, телогрейка порождает чувство приватности и поддерживает чувство общности: что внутри – мое собственное; все, что снаружи – общее на всех. Будь то зима, будь то война.

Контекстом ватника была суровая действительность. Лагерная телогрейка стала спецодеждой многомиллионного контингента з/к. Потом – всепогодной одежкой колхозника, сменив в этом жанре крестьянский зипун. Война проверила телогрейку на пригодность к экстремальным обстоятельствам, и она успешно прошла это испытание – и в тылу, и на фронте. Далее – везде. Едва ли не поголовно одетые в ватники, советские люди поднимали страну из разрухи. И ведь подняли! и еще как высоко – на околоземную орбиту. Смешно, конечно, но мне кажется, что на всякий нештатный случай первый космонавт под скафандр поддел телогрейку…

Многими из тех, кто теперь одевается по дресс-коду, былая солидарность людей в затрапезных телогрейках поминается с неясным ностальгическим чувством… так взрослый человек, которому живется сложно и трудно, вспоминает деревенское детство иди дворовое содружество. Что-то с нами произошло, и что-то в нас исчезло. Социализм как общественный строй погубило презрение тех, кто, выбившись в начальники, сменил свой ватник на драповое пальто с каракулевым воротником, к тем, кто остался в чем был. О, эта страсть нуворишей к показной роскоши! Угроза существующей системе – в нарастающей разности интересов тех, кто одевается от Giorgio Armani, и тех, кто донашивает чужие шмотки из second hand. Трудно представить, что в холодные времена, грядущие в наши палестины, те и другие смогут сплотиться, чтобы согреться.

Парадокс социальности в том, что мундир, наделенный атрибутами власти, подчиняет личность человека его функции, а роба, обезличивая своего носителя, в то же время освобождает его от подчиненности государственным ритуалам. Человек в ватнике свободнее, чем человек в мундире. Проверено на себе: по осознанной необходимости облачаясь в строгий костюм, я чувствовал себя связанным обязательством держать фасон – и, напротив, никогда я не чувствовал себя так вольготно, как по той или иной нужде надевая непритязательный ватник. А нужды в нем по прежней жизни хватало…

Будучи нашим человеком (сначала советским, потом непонятно каким), за годы своей трудовой и общественной деятельности я сносил четыре ватника.

Первый ватник я истаскал в ранней юности, когда работал грузчиком на Болховском ремонтно-механическом заводе; тот рваный ватник, промасленный до блеска и затертый до глянца, я научился носить с пролетарским шиком…

Второй ватник я получил в пользование в ротной каптерке, когда исполнял воинскую обязанность по охране секретного объекта в приморской тайге; то были дни, когда я познал сполна, сколько спасительного тепла дает ватник, надетый под плащ-палатку: однажды под зимним дождем постовой плащ превратился в ледяной покров, и если бы не форменная телогрейка, урочный час до смены мог стать последним часом…

Третий ватник верой и правдой служил мне уже на гражданке. Много лет (вернее – много осеней) как сознательный горожанин я по заданию партии и правительства оказывал шефскую помощь селу: каждый сентябрь гнул спину на распаханных бороздах картофельного поля; старая телогрейка удобно прилегала к усталому телу… я вдыхал зыбкий воздух, пыльный и дымный, и радовался затяжным дождям, предвещающим возвращение к своей работе и облачение в потертый пиджак…

Четвертый ватник я носил в краеведческом музее в годы затянувшегося ремонта; во время реконструкции здания музея служебные помещения две зимы простояли без отопления; высиживая служебные часы в холодном кабинете, пришлось сменить старый пиджак на новый ватник, – не престижно, конечно, зато практично; как я потом узнал, по модным понятиям такой стиль одежды называется casual (повседневный).

nЖВ наше время, во многом радикально переменившее бытовую проблематику, ватник практически вышел из обихода. Но семантика одежды продолжает выражать символическую структуру стратифицированного общества, где люди друг друга встречают по одежке – и одетого не по дресс-коду выпроваживают из замкнутого круга своих людей. Административного регламента для повседневной одежды в стране нет, – но сословный антагонизм остался. Престиж человека – его имидж.

Тусклого цвета куртка на синтепоне, которую я ношу в холодное время года, по своему конструктивному крою суть та же телогрейка, только модернизированная. Вещь ноская, но неброская. Когда мне случается присутствовать на статусных мероприятиях, я едва ли не въяве вижу, как в служебном гардеробе дорогое кашемировое пальто всем своим модным брендом стремится отстраниться от моего поношенного зипуна, висящего одесную, и прижаться к норковой шубке, повешенной ошую. Ладно (думаю я), жизнь полна неожиданностей… может, в плане борьбы с коррупцией для владельца этого шикарного лапсердака уже шьют лагерный бушлат. А у меня, коли все так сложится, глядишь, будет подходящий случай достать из забвения свой парадный костюм. Скажем, на торжественное собрание общественности, посвященное Дню солидарности трудящихся. Трудящихся в широком смысле слова – работающих на общее благо и служащих своему отечеству.

Вот только доживет ли до того светлого дня мой праздничный пиджак или будет до подкладки изъеден молью – загадывать не берусь…

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям