Орелстрой
Свежий номер №19(1223) 7 июня 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

11.06.2016
Праздные рассуждения о мытарях и фарисеях, о блаженных и юродивых. Разумный человек (homo sapiens), когда он и впрямь разумен, отличается от прочих тем, что отдает себе отчет в том, что ничем особенным не отличается, – имея в виду, что общая сумма всех его способностей и слабостей приближается к среднему значению. В чем-то он разбирается лучше остальных, а в других вещах дурак дураком. И потому нормальный человек по ходу житейского дела относится к себе критически. В то время как человек обыкновенный (homo vulgaris) склонен преувеличивать значение собственной персоны, выдавая отклонения от нормы за отличия. А посудить трезво – все мы, грешные, одним миром мазаны… за исключением юродивых и блаженных.
 
В Евангелии от Луки (18; 10–14) Христос остерегает апостолов от гордыни, рассказывая притчу о двух молитвах. Фарисей, став, молился сам в себе так: Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь… В то время как “этот мытарь”, возведя очи горе, горевал о себе, надеясь лишь на божье милосердие.
Мытарями, если кто не помнит, назывались сборщики податей: служащие фискального ведомства, известные казнокрадством. А фарисеями именовались члены влиятельной идейно-политической организации, типа нашей правящей партии. Надо полагать, грешны были оба персонажа, но закоснел в грехе лишь один из них.
Выводя мораль из этой истории, Христос делает утверждение о целительной силе критической рефлексии, – ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится. Пожалуй, это один из самых важных евангельских постулатов, положенных в основу новой религиозной антропологии. Пожалуй, что этот завет, наказ самоанализа, соблюдается в христианстве еще меньше, чем другие заповеди.
Всем нам, тварям божьим, следовало бы остеречься фарисейской самоуверенности, – чтобы не возгордиться в сердце своем и тем не погубить свою душу. Как призывал Достоевский, – Смирись, гордый человек! Так ведь нет! Кого ни возьми из тех, кто на виду, – каждый смотрит поверх другого. Кто достигнет степеней известных, так преисполняется такой гордыни, что сам черт ему не брат. Вот как эти, в телевизоре…
А кто решится на смирение, тоже меры не знает. Отказываясь от соблазна самолюбия, радикальный маргинал впадает в извращенное сладострастие, предаваясь поруганию человеческой природы. Отечественная история и родная литература дают множество примеров благочестивого юродства – от Исаакия Печерского (XI век; Киев) до Афанасия Сайкова (XX век; Орел). В безбожные времена юродствовать, чтобы сохранить душу свою, приходилось выходцам из интеллигенции.
 
n Последним юродивым, канонизированным в чине великого писателя земли Русской, был Венедикт Ерофеев, исповедник пьянства и знаток похмелья, в житии своем ласково именованный Венечкой. Хоть по образу своему был он из интеллигентов, но был любим в народе, ибо взял на свою душу общий грех, и сражался с зеленым змием, не щадя живота своего и печени…
В записных книжках Вен. Ерофеева, где мудрость мирно сосуществует с дуростью, в одной записи воссоздана коллизия, внутри которой момент истины открывается скорбному разуму постыдной правдой: когда просыпается человек в телесных немощах и душевных муках, с помятой рожей и … далее у Венечки слишком физиологично; заменим неприглядный образ прозрачным эвфемизмом: в мокрых от слез штанах. Перед падшим индивидом с особой силой встает сакраментальный вопрос: что делать? И внутренний голос говорит ему:  – Встань и иди… иди, похмелись, и снова станешь человеком. Вот так и надо жить, помня себя как падшего, – чтобы, с божьей помощью пережив позор, впредь не поддаваться антропологической гордыне.
Маргинальный герой поэмы «Москва-Петушки», профанированный образ обезбоженного подвижничества, иллюстрирует нравственную установку уничижение паче гордости, доведенную до морального предела. Парадокс юродства в том, что свобода совести обретается через отказ от стыда.
 
n В эпоху, предшествующую нынешней, Белла Ахмадулина, неподкупная хранительница своего достоинства, одной поэтической строчкой описала преобразование отчужденности в отрешенность путем перемены внутреннего вектора: ощутить сиротство как блаженство. Этот изысканно-изощренный способ снять противоречие с миром нашел признание в среде последней советской интеллигенции – среди переживших оттепель шестидесятников: детей ХХ съезда, в безвременье ставших сиротами.
В сумеречном состоянии, промежуточном между самоедством и самодовольством, им было легко и сладко следовать завету Пастернака: но пораженья от победы ты сам не должен отличать. Для начала надо было научиться социальному безразличию. А дальше уже можно не отличать правды от кривды, опалы от славы, катарсиса от кайфа, ритуала от фарса… Странная и отстраненная, Белла Ахмадулина стала иконой богемного стиля. Рафинированное безрассудство достигло в ней превосходной степени благородства. Бескорыстная и беззащитная, она казалась неподвластной ни злобе дня, ни соблазну славы. И такая поэтическая благодать покрывала ее скандальные эскапады, что ни завистники, ни чиновники не могли развеять колдовские чары ее серебряного голоса…
 
n В новом поколении таких культовых персонажей, чья аура несовместна с карьерой, фактически нет. Прежний опыт экзистенциального риска практически не востребован в эмпирике потребительского общества, чья система ценностей обустроена под житейские стандарты среднего класса.
Кому на Руси жить хорошо, тем нет другой заботы, кроме как устроиться еще лучше. Но чем утешиться падчерицам и пасынкам нового века – тем, кто не допущен к блаженству и не расположен к юродству? Разве что гламурным садомазохизмом, ставшим основным занятием образованного сословия, в связи с утратой авторитета потерявшего свой смысл. Реальная жизнь все больше подменяется виртуальной. Экстаз, эрзац блаженства, и экстрим, суррогат юродства… проблему самоопределения в мире снимает рекламный слоган: ты этого достоин! Понимай как знаешь. А лучше не понимай никак. Живи, ни о чем не задумываясь и ни во что не вникая. Перефразируя поэта, можно переформатировать его завет: но наслажденья от страданья ты сам не должен отличать.
 
n Юрод ругается миру, не имея в нем своей корысти. И потому ему сходит с рук все, что сходит с его языка. Бывает, прикинув выгоды от агрессивной манеры поведения, под юродов работают ироды. Тип жлоба, прущего напролом и берущего нахрапом, обозначает красочная характеристика, вошедшая в речь из культового сатирического романа: возомнивший о себе хам. 1) Выражение образовалось в контексте забавной сценки, где за горсть семечек попугай гадалки готов обещать дворнику, что он станет губернатором, и все слесаря станут ему подчиняться… ну и так далее. Кажется, что кадровый резерв нашей номенклатуры составляет именно этот контингент.
Поразительно, с какой наглостью прокладывают себе дорогу к успеху вездесущие проходимцы, вообразившие себя избранниками судьбы! Тошно душе, когда хамство прикидывается юродством, обретая моральное алиби (пример Жириновского). Скверно на сердце, когда юродством прикрывается бесстыдство, своекорыстно путающее святое с грешным (пример Проханова). Противно разуму, когда мытарь по совместительству становится фарисеем, наставляющим граждан в праведности (примеров тому тьма). Тут уж, как говорится, хоть святых выноси.
 
n Ах, как хочется честолюбивому человеку, имеющем о себе преувеличенное мнение, чтобы ему подчинялись все слесари и лекари, а также юристы и журналисты, иерархи и олигархи и прочая, и прочая! А для полноты блаженства нужно еще, чтобы публичные авторитеты искали случая стать поближе к его персоне… О, это сладкое слово – власть! О, это упоительное чувство сиятельства и превосходительства! Как с юродствующей издевкой репрезентирует хрестоматийный автор предустановленную гармонию предержащей власти, – Блаженны в единовластных правлениях вельможи. Блаженны украшенные чинами и лентами. Вся природа им повинуется. Даже несмысленные скоты угождают их желаниям. 2) А уж тем более осмысленные…
Что отличает начальство от прочего человечества? Чувство своего превосходства, как правило, не имеющее под собой никаких иных оснований, кроме властных полномочий. Чем надменнее человек держится на важном посту, тем виднее, насколько он не соответствует своей должности; как говорится, не по Сеньке шапка Мономаха… Но это говорится за спиной, – в лицо высокопоставленному лицу низкой истины никто не скажет. Умение обходиться с начальством в нашем обычае сводится к лукавой поддержке чиновного самомнения: коли вы не молодцы, то и свинья не красавица.
Что царские воеводы, что партийные сатрапы, что демократические бюрократы, мытари и фарисеи на должности менеджеров и в ранге администраторов – все разновидности начальства осознают себя существами особой породы, обладающими даром по своему уму судить и рядить обо всем и наделенными правом по своему усмотрению карать или миловать каждого. С усердием, превышающим рассудок. На безрассудство властей народ отвечает бессмысленным бунтом… пока только бунтом на коленях: злорадством и юродством.
 
n В статусе юродства презумпция невиновности проявляется как привилегия неприкосновенности: богом обиженные не должны обижаться людьми. В этом потворстве юродству таится соблазн для нищих духом…
Не дай бог обделенному судьбой человеку принять невезение за несчастье, отверженность за избранность, мытарство за мученичество. Когда из житейской драмы человек делает античную трагедию, со стороны эта коллизия смотрится как черная комедия: на обиженных воду возят.
Ресентимент – ментальная отрава, охмуряющая душу мрачной мечтательностью. Неизжитая обида как неизвлеченная заноза: вокруг нее гноятся все впечатленья бытия, и тайное страдание питает больное самолюбие, приравнивая извращенные радости садомазохизма к крестным мукам. Злопамятство – закваска агрессивного фарисейства. Избави нас боже от обиженных, а от обижающих мы как-нибудь сами убережемся…
Иногда кажется, что русские люди так разобщены между собой от того, что обижены друг на друга. Как будто все сообща наделали подлостей, а потом еще наговорили гадостей, – и теперь не могут найти виноватых в этом черном деле, а тем более простить их. Вот и ходят все в обиженных, – все, кроме блаженных и юродивых. Блаженный, пребывая выше земных забот, неподвержен черным чарам злопамятства. А юродивый, скрываясь от мира в глубине своей отверженности, недосягаем для обид.
 
n Блаженны нищие духом, ибо их есть царствие небесное… Блаженны украшенные чинами, ибо их есть царствие земное… Что смущает душу, – в нашей действительности эти два вида блаженства присущи одним и тем же персонажам, лишенным сомнений в себе. Что же до прочих, духовно одаренных, но обделенных благодатью, на их долю остается дорога мытарства и поприще юродства.
Блаженствующие к мытарствующим относятся с сочувствием, но без соучастия. Как сказал премьер-министр пенсионерке, жаловавшейся на мизерную пенсию, – Денег нет. Но вы держитесь здесь. Всего доброго, здоровья вам и хорошего настроения. При этом выражение блаженства нимало не померкло на его высоком челе. Блажен, кто так верует в харизму, надлежащую ему по должности, – тепло ему на своем месте! Вот только не стало бы слишком горячо…
Несчастна участь страны, в которой благополучие является привилегией сильных мира сего. Как бы ни был блажен каждый в единовластном правлении по своему ведомству, но власть не блажь: ее сила в правде. А если правды нет ни на земле, ни выше, и вся действительность отдана во власть ненасытным мытарям и нераскаянным фарисеям, раздор между блаженными и юродивыми ведет к государственному разладу.
Печальна судьба народа, в котором правдоискательство приравнивается к юродству. Встретив на пути пророка, жгущего глаголом сердца людей, побитый жизнью человек подаст ему грошик и пойдет своей дорогой, подальше от греха; правда хорошо, а счастье лучше. Однако рассчитывать на блаженную участь ему не приходится. Все ресурсы счастья в стране или приватизированы, или распределены по грантам на закрытых аукционах. Кто не успел, тот опоздал.
Очередь опоздавших выстраивается у запертых врат царствия божия на земле, исполняясь решимости претендовать на свою долю в общем блаженстве. Кто последний? Я за вами…
 
1) Илья Ильф и Евгений Петров «12 стульев».
2) Александр Радищев «Путешествие из Петербурга в Москву».
Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям