Орелстрой
Свежий номер №19(1223) 7 июня 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

15.04.2016

Писатель в газете. В старые времена, когда при каждой воинской части был свой поп и свой доктор, в ходу была такая насмешка над статусом военных врачей: военврач – это человек, которого военные считают врачом, а врачи военным. Что-то в этом роде можно сказать о статусе писателя в газете. Такое межеумочное состояние… коллеги по литературному ремеслу считают его публицистом, а среди профессиональных газетчиков он числится литератором; всюду он вроде бы свой, но везде не вполне.

 

Литература в газетном формате дается как специальное предложение в информационном ассортименте, – поэтому с изящной словесности, вынужденной конкурировать со злобой дня за ресурсы читательского интереса, спрос особый. Слово в газете читается иначе, чем в книге. Журналист – мастер на все руки (а рук у него, фигурально говоря, должно быть больше, чем щупалец у осьминога), умеющий во всем оперативно разобраться – и ни о чем не задуматься. Литератор – наоборот: чем ближе к сути вещей, тем сдержаннее в словах и строже в суждениях. Поэтому в плане редакционной политики литератор отличается от журналиста функциональной ненадежностью; если, фигурального говоря, с утра послать его за водкой, хорошо еще, если он вернется к вечеру… с ведром родниковой воды.

Каждую неделю, представляя в редакцию новый текст в рубрике «Некстати», я испытываю неуверенность в том, будет ли он прочтен так, как написан. Временами возникает опасение, что постоянный читатель «Орловского вестника» начинает скучать, обнаруживая на 14-й полосе именно то, чего ждал от постоянного автора, – и начинает ворчать, если его ожидания не оправдываются. Как ни поворачивай тему по вариациям, мессидж может выйти боком. Плохо попасть в зависимость от читателя, и худо оторваться от него. Залогом состоятельности литературного процесса является взаимное доверие: писатель должен полагать читателя не глупее себя самого, а читатель – предполагать, что в предложенном тексте есть смысл, оправдывающий его чтение.

Писатель в газете уязвим с любой стороны. Представлять в режиме актуальной информативности свои словесные художества как-то несуразно – все равно что штучный товар продавать на вес. Хотя, с другой стороны, почему бы и нет? стоит попробовать… Чтобы поиметь популярность, но при этом не потерять авторитетность, литератору нужно идти вместе со всеми, но своим путем – опасной дорожкой между Сциллой злободневности и Харибдой самодостаточности. Надо оставаться художником слова, – но не приведи Господь стать беллетристом. Нужно быть критиком современности, – но не дай Бог угодить в публицисты. Трудно сохранять независимую позицию, соучаствуя в общем деле, – но иначе овчинка не стоит выделки.

Меня упрекали во всем…

Год за годом, расширяя тематику и наращивая поэтику, я продолжаю цикл своемерных заметок на полях календаря под хитрым жанровым определением: неформат. Поскольку редакция периодически продлевает контракт, значит, разборчивый читатель «Орловского вестника» в общем и целом еще не устал от разномастных текстов под общим грифом «Некстати». Хотя в претензиях к автору, очных и заочных, недостатка нет. Иногда в редакцию звонят люди, раздраженные моими неверными утверждениями или неправильными убеждениями. Иногда приходят письма, содержащие конкретные укоры.

Была бы охота, а повод к критике всегда найдется. Как сетовал некогда Иосиф Бродский, – Меня упрекали во всем, окромя погоды… Со мною – грех жаловаться! – читатели обходятся все-таки великодушнее. Основные упреки – в сложности и в мрачности – смиренно принимаю. Но менять манеру, соразмерную строю мыслей, все-таки не стану. Не обессудьте. Горько терять читателей, но горше терять себя. Переиначив старую пословицу, можно сказать так: критиков бояться – в литературу не ходить.

Что касается стиля, тут, конечно же, есть над чем поработать. Хочется добиться от себя большей точности и ясности, однако далеко не всегда удается привести мысль и речь в полное согласие. Но вот относительно своих взглядов на природу вещей и ход событий я не принимаю претензий. Никто не обязан разделять авторское мировоззрение, но и автор не должен подстраивать свое понимание под господствующее мнение. Какой в том прок, если потратив на чтение некоторое невозвратное время, читатель с досадой обнаруживает, что ему толкуют то, что каждому дураку ясно? Общее содержание прописной морали, захватанное многими руками, словно хлеб плесенью, покрывается банальностью.

Каждый человек (по видовому определению homo sapiens) имеет право на свое мнение и обязанность думать. Трудно при этом рассчитывать, что все будут думать одинаково. Благо тому, у кого внутренний вектор совпадает с направлением времени; как писал один обласканный властью поэт, задыхаясь от избытка верноподданных чувств, – какое счастье – совпадать! Ну, не всем такое счастье… Мне никогда не удавалось так удачно для себя соответствовать конъюнктуре. Скорее наоборот. В советское время я числился в антисоветчиках, а после конца системы заподозрен в сочувствии к тоталитарному режиму. В период торжества диалектического материализма был уличен в симпатиях к церкви, а когда православие воссияло во всей славе своей, бысть утеснен как нехристь. То же в литературном плане. В соцреализме замечен не был, но и в андеграунд не входил. В актуальную культуру не вписался по своей приверженности к традиционным ценностям, а в местном контексте вынесен за скобки как скрытый постмодернист.

Перечитывая по случаю старые тексты, я нахожу в них много погрешностей, – но большого греха в том не вижу.  Главное для того, кто выносит свои мысли на люди, не путать убеждения и предубеждения. В записках философа Владимира Бибихина, черновых записях его лабораторной работы над собой, есть рассуждение о методе его суждений. Свобода. Простор. Непринужденность. Я не хочу никому ничего доказать. Это бывает от убожества. Далее о том, что чуждо философу, что отвращает его от участия в публичных дискуссиях – тяжелое отравление мнениями; еще худшее – императивами. *) Именно так. О том же, с другой стороны, свидетельствует писатель Милан Кундера, несговорчивый со временем: Лишь по-настоящему зрелый человек может понять: мнение, которое мы защищаем, всего лишь любимая нами гипотеза, несовершенная, скорее всего, недолговечная, и только очень ограниченные люди принимают ее за истину или реальность. **)  Думайте что хотите о чем угодно, но никогда не забывайте, что дума не догма.

(Любезный читатель! поверьте тому, что я никогда не имею полной уверенности в своей правоте, и потому все, что я к вам пишу, не принимайте на свой счет, не сверив мои мнения со своими мыслями).

Никто не может быть убежден, что на пути к истине не сбился с дороги. Если читатель не согласен с писателем, вероятно, кто-то из них заблуждается. Возможно, оба.

Притом что я часто высказываюсь на спорные темы, в прения, как правило, не вступаю. Если, как говорят диалектики, в споре рождается истина, то в прениях она слишком часто получает травмы, несовместимые с жизнью. В полемику у нас лезут как в драку. Опытные оппоненты, мастера карательной риторики, стараются не ради правды, а страха ради иудейского, – то есть угождая силе власти и злобе дня. Ни один из антагонистов не заинтересован в том, чтобы в ходе дискуссии конденсировался общий смысл. И тому, кто хочет быть понятым, не остается ничего другого, как снова и снова утверждать в столкновении мнений свой собственный смысл.

Мой внутренний критик, довольно въедливый субъект, озабоченный прежде всего тем, чтобы я не выходил на люди с душой нараспашку и незастегнутой ширинкой, настаивает на том, чтобы я не выставлял свои рефлексии на всеобщее обозрение: кто понимает и принимает то, что ты делаешь, не нуждается в твоих оправданиях, а кто относится к твоим текстам и к твоим взглядам неприязненно, тот в любом случае не примет оправданий. Я это понимаю, но время от времени испытываю потребность перезагрузить формат. Тому, кто привык полагаться на резоны разума, свойственно стремление избегать недоразумений.

Иногда мне кажется, что я ломлюсь в открытую дверь. Иногда мне кажется, что я бьюсь лбом в стенку. Но, как бы то ни было, я делаю то, что нахожу нужным. И надеюсь на то, что это нужно кому-нибудь еще.

Свобода слова и свобода совести

От классической античности до развитого постмодерна в полемическом словаре имеет хождение красивое изречение, в котором декларируется приоритет аргументов перед сантиментами: Платон мне друг, но истина дороже. Так сказать, кредо правдолюбия. Однако в трудные времена старинный афоризм обретает характер сарказма: справедливость обходится слишком дорого, и никто не хочет за свой счет оплачивать правоту Платона. Цена честного слова так возросла, что бедному интеллигенту она не по карману. Что же касается тех, кто при деньгах – одним горькая правда не по вкусу, а другим прописная  истина не по уму.

Критики информационного общества говорят о том, что независимой прессы не может быть по определению, поскольку любое средство информации так или иначе кто-то финансирует. Если не государство, значит, частное лицо или группа лиц. Ежу ясно, что издатель не благотворитель: у него в деле свой интерес. Какая уж тут независимость… Кто платит, тот и заказывает истину.

Однако в социально-психологическом анализе общественной жизни смешиваются две однородные, но не однозначные вещи: свобода слова и свобода совести. Говорить, что думаешь, и думать, что говоришь, – все-таки не одно и то же. Тот, кто избрал своим делом работу со словом, должен зарабатывать своим ремеслом, но не торговать своим талантом. В нормальной обстановке так и происходит: каждый журналист сотрудничает с теми СМИ, чьи редакционные установки соответствуют его убеждениям. Конечно, порой ему приходится слегка лукавить, но никто не принуждает его нагло лгать. Такова жизнь. Что ж, так жить можно…

Однако когда социальное напряжение возрастает до кризисного состояния, на границе частного и публичного пространства учреждается таможня, где личные мнения подвергаются досмотру, а мысли делятся на дозволенные к высказыванию и запрещенные к обращению. Это означает, что в гражданском обществе явочным порядком вводится военное положение. Начинается необъявленная информационная война, а на войне, сами понимаете, как на войне: кто не с нами, тот против нас. Всякому своеволию приходит конец. Когда говорят пушки, музы молчат. Согласно особым полномочиям, предусмотренным законом о цензуре, штатные идеологи заклеивают скотчем рты всем девяти каменам, а матери их, богине памяти, надевают мешок на голову.

Не надо думать, что редактирование правды свойственно только авторитарным режимам, – старые демократии отработали внутренний контроль над публичным пространством до такой изощренности, что против либерального канона никто слова не скажет без того, чтобы не оказаться под риском остракизма. Свободное общество, где толерантность является латентной формой идеологии, обладает такими мощными способами принуждения, что тому, кто захочет жить не по лжи, век воли не видать.

Если власть над общественным мнением забирает идеология, перегораживающая течение речи частыми сетями цензуры, значимое молчание остается заводью вольномыслия. Слово объединяет единомышленников, а молчание сплачивает.

Надежда человечества в том, что в сознании людей социальность сильнее эгоцентричности, а человечность сильнее социальности. Свобода слова и свобода совести в сознательной личности соотносятся как две ипостаси человеческого достоинства.

*) Владимир Бибихин «Узнай себя».

**) Милан Кундера «Встреча».

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям