Орелстрой
Свежий номер №28(1232) 17 августа 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

08.04.2016

То, что в остатке. Когда очередной раз окажешься в дурацком положении, не справившись с управлением страстями, нет ничего лучше, чем принять философскую позу. Делу это не поможет, зато позволит выйти из проигранного дела, сохранив остатки самоуважения. Другой практической пользы от философии, пожалуй, что и нет. Все остальное, что дает философия, удовольствие особого рода – на большого любителя.

 

Многие из прославленных философов в житейском плане были людьми довольно бестолковыми. Они учили других тому, чего сами не умели – жить как следует. Никто из великих умников не стал фаворитом Клио, музы истории. Кроме Сократа. Не принимавший ничего на веру, Сократ стал не пророком, но провокатором нового времени – эры критического разума. Самое главное в его учении то, что учения у него не было. Единственно, чему он учил каждого, кто не успел спрятаться, когда он искал, с кем поговорить – радости познания. Это уж потом, после его смерти, Платон по своему разумению сочинил разговоры с ним и привел его высказывания в систему. А когда самого Сократа попросили свести свою мудрость к одному утверждению, он сказал так: Я знаю, что я ничего не знаю. Слава Афине, богине мудрости, положившей это признание ему на язык! Когда, заблудившись в сомнениях и запутавшись в противоречиях, искатель истины начинает жалеть, что узнал слишком много (ибо, как сказал Екклесиаст, во многой мудрости много печали), – сократовское откровение поддерживает дух в режиме разочарования. Признав незнание конечной причиной мышления, можно одним волевым усилием сбросить всю тяжесть умственного балласта – и с чистой совестью идти дальше, куда ведет любознательность…

Радость Сократа наряду с печалью Екклесиаста – вот то немногое, что никогда не устаревает в истории идей. Более того, обращение к истокам мысли позволяет распутать узлы, завязавшиеся в мышлении. А их столько, что современная мудрость представляет собой не что иное, как непрерывную последовательность опровержений. Отрицать что угодно методологически выгоднее, чем утверждать что-либо. На нет и суда нет. Нынешний невежда не знает намного больше, чем не знал Сократ.

Наше негативное знание имеет свою научную парадигму. Согласно теореме Гёделя о неполноте (если изложить ее обобщенно и упрощенно), разумное мировоззрение имеет внутреннее ограничение: если теория непротиворечива, она недостаточна. Это означает, что любая система понятий рано или поздно выходит на такой уровень сложности, где возникают положения, которые нельзя ни доказать, ни опровергнуть в пределах понятийного аппарата данной теории. Чем сложней объяснения, тем больше в них возникает несуразностей. Чтобы выбраться из логического тупика без ущерба для рассудка, нужно разработать новую методологию, для которой прежняя система будет являться лишь частным случаем более общего порядка идей. И так далее. До бесконечности. Сколько ни работай головой – в производстве знания непрерывный процесс познания никогда не завершается выходом конечного продукта мышления. В идеальном мире нельзя помыслить такого места, где в конце концов сойдутся все мысли.

Собственно говоря, за сто лет до австрийского логика Курта Гёделя ту же аксиому умственной недостаточности гораздо выразительнее сформулировал русский мыслитель Петр Чаадаев. Согласно аксиоме Чаадаева, сущее не делится на разум без остатка. Иначе говоря, мироздание не может быть сведено к мировоззрению. То, что удается разделить по отраслям знания, представляет приоритет позитивной науки. То, что остается непостижимым, есть предмет метафизической тоски.

Люди не любят, когда кто-то сбивает привычный ход их мыслей с наезженной колеи. Сократа, подвергавшего сомнению уверенность дураков в своем праве оставаться в дураках, современники отравили. Чаадаев и Гёдель были объявлены сумасшедшими. Может быть, не без причины… потому что они, ничтоже сумняшеся, хотели знать больше, чем мог вместить разум. Наверно, тот же аспект непостижимости имел в виду Фридрих Ницше, наказанный безумием за дерзкое намерение сорвать с истины ее таинственные покровы: А может быть, истина – это женщина, которая стоит на том, чтобы не позволить никому видеть, на чем она стоит? *)

Быть может, единственное, в чем твердо уверены все мыслители, как бы ни разнились их убеждения, – самое важное в мышлении то, что оно есть. Дорога мысли открыта каждому. Но не верьте словам тех, кто своим умом дошел до конечной истины, и теперь несет ее как меру всему миру: в лучшем случае, он несет ахинею, а в худшем – служит на посылках у лжи. Но даже если бы кто-нибудь воистину понял, в чем суть всего, донести это знание до всех и каждого он не смог бы. Можно поделиться сведениями, но знанием поделиться нельзя. То, что знает каждый, он знает сам. И то, чего он не знает, тоже часть его участи.

Если жизненный опыт разделить на резоны разума, мудрость окажется в неделимом остатке. Если же в остатке ничего нет – значит, задача жизни решена неверно.

Хлеб избранных – и черствая корка

Две вещи, на первый взгляд несовместные, в равной мере соблазняют мятежный дух, которому тесно в действительности – поэзия и философия. Они противостоят друг другу в сфере сознания таким образом, что одно без другого состояться не может. Победа мышления над воображением кончается сумасшествием, а победа воображения над мышлением становится сумасбродством.

Там, где в сфере сознания возникает проблема, в пространстве мышления обнаруживается философ, занятый ее решением. Если проблем нет, ничего страшного – философствующий субъект, оперируя формальной логикой, может создать проблему буквально из ничего. Когда о чем бы то ни было рассуждает философ, вы мало что поймете, но мало вам не покажется.

Там, где логика упирается в свой предел, а дух не может остановиться на достигнутом, выход из тупика открывает поэтика. Из всех способов хранить и передавать жизненно важную информацию язык поэзии в наибольшей степени способен выражать высшие моменты человеческого существования, превышающие нормативные значения окружающей действительности. Метафора преображает высказывание таким образом, что его содержание расширяется за счет того, что не укладывается в слова.

Стихотворная магия не поддается грамматическому разбору. При рациональной интерпретации поэтического тропа в нем не обнаружится ничего, кроме лексики и семантики, – но ведь и при вскрытии человеческого тела души в нем не обнаруживается. Поэтика – то, что исчезает в пересказе; метафизика – то, что исчезает в анализе. Однако оттого, что их нельзя обналичить, поэтическая смута и метафизическая тоска не перестают переживаться нами как нечто, присущее человеческой участи. Заклясть первичный хаос, окружающий со всех сторон сферу сумеречного сознания, критическому разуму помогают не формулы, а метафоры.

Поэтическая техника не открывает дверей в мир иной, но сладкая тревога, возникающая при явлении поэзии, свидетельствует о приближении к тайне. Стихотворство суть то же чародейство: оно обусловлено надеждой, что сокровенный смысл человеческого существования, ускользающий из всех философских ловушек, можно выловить из течения речи словесной сетью, сплетенной из риторических тропов. Отчасти это так. Лучшего метафизического тренажера, чем поэтический экстаз, человечество не придумало. Ритм стиха вызывает в сердце трепет, созвучный вибрации небесных сфер. Если, конечно, мы имеем дело с подлинной поэзией, а не с искусной версификацией.

Настоящие стихи входят в диссонанс с устоявшимися понятиями – и раздражают воображение. Современные читатели, избалованные дети информационного общества, не любят, когда что-то идет вразрез с их ожиданиями. Однако изъять поэзию из естественного языка не представляется возможным: просодия встроена в структуру речи. Поэтому поэзию признают, поэтов терпят.

Известен анекдот о том, как Баратынский, будучи в гостях у Пушкина, спросил его жену, не помешает ли он ей, занятой своим делом, если прочтет Александру Сергеевичу свои новые стихи? – на что Наталья Николаевна, чистейшей прелести чистейший образец, любезно ответила: – Читайте, пожалуйста; я не слушаю… Нынешняя жизнь относится к поэзии столь же великодушно. В виртуальном пространстве массовых коммуникаций опасная вакансия поэта стала культурной синекурой, бескорыстной и безвозмездной. Единственно, чего требует эпоха от поэта – не быть навязчивым: стойте в свободе, **) как учил апостол… но где-нибудь в сторонке.

А может быть, в той или иной мере так было всегда? Как говорится в народе, словами сыт не будешь. Даже волшебными вокабулами… Отсюда саркастический парадокс Октавио Паса о поэзии: хлеб избранных – и черствая корка. ***) Да уж… поэт – творец, но не чудотворец: он не может накормить тех, кто бывает сыт хлебом единым. В этой прагматической непригодности отчуждающее несчастье поэтической участи.

По своему главному литературному делу являясь поэтом (что удостоверено записью в писательском билете), стихов теперь я почти не пишу, а чтобы оправдать профессиональный статус, перебиваюсь философической прозой, – в нарушение жанровой конвенции, применяя в построении текста запрещенные риторические приемы. Что не ново. Вот как эту ситуацию изъяснил Хуан Рамон Хименес: В сущности, пишет он или нет, поэт – одинокий танцор, и если пишет, то по собственной слабости, потому что, честно говоря, вовсе не обязан писать; кто обязан писать – это литератор. ****)

Если поэт не может перенести тяжесть своей ненужности, он или спивается, или во благовременье привыкает относиться к веленьям музы философски. (Как Сократ к претензиям своей вздорной жены Ксантиппы.) Я таки не спился. Я подался в эссеисты. Но когда умные мысли заводят мой скорбный разум в кромешный мрак, на божий свет заблудшую душу выводят поэтические строчки.

Поэтическое приложение

СВОБОДА СЛОВА

У фразы, взятой в кавычки,

меняется смысл: довлеет

семантика – вероятность

превратиться в цитату,

то есть чучело мысли;

словно сказочный зверь,

попавший в капкан браконьера,

фраза рвется на волю –

в речь, где свобода слова, –

в речь, где язык хозяин –

он, словно кот ученый,

хранитель тайного смысла;

сам по себе гуляет

по риторическим тропам;

ничто ему не преграда,

никто ему не указчик:

то он пойдет налево,

под нос мурлыкая песню,

то он свернет направо

и, походя, сказку расскажет,

не просто так, а с намеком –

и понимай, как хочешь, –

а сам рассказчик исчезнет,

как и не было вовсе –

и поминай, как звали…

а красноречивому слову,

отпущенному на волю,

быть может, выпадет участь

крылатого выраженья, –

бог знает, чем станет фраза,

в которой все ладно и складно, –

присловьем, зачином песни,

а может, строкой молитвы…

*) Фридрих Ницше «Веселая наука».

**) Послание к Галатам: 5; 1.

***) Октавио Пас «Поэзия и стихи».

****) Хуан Рамон Хименес «Этика эстетики».

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям