Орелстрой
Свежий номер №28(1232) 17 августа 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Осадок дня

Некстати

18.12.2015

Правила покоя. Если правила дорожного движения в нас вкладывают с детства, заботясь о нашей безопасности, то правила душевного покоя, по-моему, даже не разработаны. А надо бы! Ибо в истоке многих бед, сотворенных нами по собственной инициативе, лежит смутное беспокойство, не нашедшее разумного объяснения. Если мятежный дух не находит в себе успокоения, жизнь превращается в бессмысленный и беспощадный бунт против действительности.

 

В наставлении для искателей покоя, составленном мной для личного пользования, особое место занимает парадоксальное утверждение, в котором заведомая невозможность обретает умозрительную действительность без урона для разума. Я называю его по имени автора, средневекового философа и католического кардинала, и применяю как пароль для выхода из безвыходных ситуаций. Итак –

Правило Николая Кузанского

Недостижимое достигается путем его недостижения.

Упростив эпистемологический парадокс до афоризма житейской мудрости, скажем так: то, что нужно, сбудется, когда преодолеешь нужду. Помня об этом, легче принять к исполнению другое предписание –

Правило Бориса Пастернака

Но пораженья от победы ты сам не должен отличать.

Принимая эти правила к исполнению, обретаешь некоторую уверенность, что в том, что происходит с тобой, больше смысла, чем ты способен распознать. Жить так, вверяя век року, а жизнь судьбе, если не легче, то проще. Человек, у которого хватит духа признать, что его участь не в его воле, становится фаталистом. Исполнившись холодного покоя, в прениях оптимистов и пессимистов о роли личности в истории он участия не принимает – как трезвый человек не ввязывается в пьяные споры.

Жизнь и судьба

Если смотреть трезво, исторический процесс развивается в социальном организме как системный кризис с неясным исходом. Что ни год, динамика общественного развития обнаруживается в существующем порядке вещей новыми критическими ситуациями, и каждая обострившаяся проблема нарывает вероятностью большой беды. Конечно, в активе политиков и аналитиков есть готовые решения всех спорных вопросов. Однако все рецепты лечения острых и хронических болезней предполагают мобилизацию витального ресурса. А также активизацию здоровых сил, способных давать государству больше, чем брать от него. С этим в больном обществе как раз самая большая проблема…

Было так: иду я по улице, размышляя о том, правы ли те, кто уверяет, что нельзя жить в обществе и быть свободным от него, или это всего лишь идеологическое клише, – и слышу, что впереди меня двое прохожих разговаривают о том же. – Ну и сволочь же ты! – с завистливым восхищением говорит один другому. – Не я такой, жизнь такая! – с самодовольной ухмылкой отвечает тот. Оба смеются, хлопают ладонью о ладонь и расходятся по своим темным делам.

Что тут можно сказать? Жизнь, если в ней нет внеположного смысла, и впрямь такая... сволочная штука. А жить надо. Надо примериться, пристроиться, приспособиться, притерпеться, – а там неладное как-нибудь уладится, и недостающее откуда-нибудь возьмется. Так думается. А как делается? Все так же. То есть никак. Кривое не может сделаться прямым, и чего нет, того нельзя считать. *) И потому наша общественная жизнь, перетекая из года в год, переливается из пустого в порожнее, нимало не утоляя насущную жажду справедливости. Все теории отмирают, и в умозрительном пространстве настает духовная нищета. Надежда умирает последней… и некому подать ей стакан живой воды.

Что первенствует в причинности социальных проблем – человеческая натура или природа общества? Общественное устройство у нас таково, что всяк сам по себе и сам за себя, – или же каждый индивид изначально виновен в первородном грехе эгоцентризма, разлагающим основы общественного договора? Бог весть. Но – Боже правый! – как сложно жить, когда не уверен ни в чем, кроме сложности жизни… О, если бы выявить методический принцип, соответственно которому в обыкновенном существовании отдельного человека соотносятся жизнь и судьба! Пока же мы выбираем дороги наугад, в лучшем случае прислушиваясь к голосу совести и резонам здравого смысла.

Не умея разорвать замкнутый круг причин и следствий, образующих окружающую действительность, практический разум вырабатывает ментальный анальгетик: фатализм. Уверенность в том, что ход событий предопределен, а порядок вещей предустановлен, снижает болевой порог душевных мук, за которым скорбь становится несовместимой с жизнью. Вера в судьбу ничего не меняет во внешнем мире, но внутри нас связывает прошлое с будущим в непреходящее настоящее.

Однако понимать и принимать неизбежность можно по-разному. Тонкое различие западного и восточного фатализма трудно изъяснить, но можно почувствовать, сравнивая метафизические концепты фатум и кисмет – метафорические концентраты человеческой участи. Фатум – доверенность жребию, кисмет – покорство року.

Христианство, решая задачу спасения души, обнаруживает проблему несовместимости предопределения и свободы воли. Нет праведности без благодати, – а благодать не достигается, а даруется. Это противоречие, встроенное в структуру личности, становится стимулятором жизненной активности. Неизвестность является как неизбежность, в которой есть сокровенная целесообразность; жизнь – это постижение.

Мусульманство, прокладывая верующим дорогу в рай, идет другим путем. Ислам с арабского переводится как покорность. (Именно так – «Покорность» – называется последний роман Мишеля Уэльбека, запугивающего французов угрозой исламизации страны.) Неизвестность является как неотвратимость, в которой есть скрытая целенаправленность; жизнь – это послушание.

Как бы то ни было, догматика и прагматика сегодня разведены как никогда. Креативный ресурс мировых религий выработан до эвристического предела; технологическая цивилизация требует иного парадигматического обеспечения. Нужна новая метафизика, синтезирующая все духовные достижения, но снимающая все догматические ограничения. В ментальную матрицу расширенного сознания должна быть встроена этическая программа, способная обнаруживать и обезвреживать в общественном сознании идеологические вирусы деструктивного характера. Мне кажется, что основой новой метафизики станет идеализированный агностицизм.

Агностицизм есть консенсус атеизма и теизма, снимающий с повестки дня антагонистический конфликт разума и веры. Окончательное решение вопроса о том, что первично: дух или материя – в витальной диалектике откладывается до конца света. А пока мир стоит, надо понять, каковы экзистенциальные механизмы его устойчивости. Житейская стратегия агностицизма – классический стоицизм, сочетающий и согласующий сдержанность в стремлениях и соразмерность в действиях.

Древний грек Клеанф сформулировал тезис, который римский стоик Сенека переформатировал в постулат: Рок покорных ведет, а непокорных тащит. Из внутреннего конфликта страсти и рассудительности рождается ведущий принцип достойного поведения: amor fati – любовь к судьбе. Делай, что должно, и люби, что делаешь. Что нельзя преодолеть, следует переосмыслить. Ибо любовь к Судьбе, как и любовь к Богу, есть осознанная необходимость высшего смысла человеческого существования.

Отличие агностического стоицизма от религиозного коллаборационизма заключается в априорном приоритете собственного достоинства. Стоик идет своим путем по ходу событий, не впадая ни в отчаяние, ни в негодование, ни в глумление, ни в умиление. В каждом деле он на свой страх и риск различает вероятность добра и зла, руководствуясь критериями реальности. И если рассудил неверно или рассчитал неправильно, безропотно платит по счету ошибок.

В недостижимом пределе, в бесконечной перспективе нравственной ответственности, светская этика сходится с христианской моралью. Старец Силуан Афонский, осажденный мучительными сомнениями в себе, воззвал к Господу: Господи! скажи мне, что я должен делать, чтобы смирилась душа моя? И Господь ответил ему: Держи ум свой во аде и не отчаивайся. Что означает эта духовная позиция? Бог оставляет мир на усмотрение человека. Передоверяет собственное существование его интеллектуальной трезвости и духовной решимости. С другой стороны божьего мира православному старцу вторит протестантский теолог, по совместительству философ-экзистенциалист Пауль Тиллих: Не вечный покой человека в Боге, а именно безграничный вклад в динамику Вселенной придает ему мужество смотреть в лицо смерти; для надежды такого рода Бог почти не нужен. **) О, это гениальная оговорка! – почти… Там, где кончается схоластика, начинается метафизика. Как истинный агностик, я всецело поддерживаю этот тезис. Оставьте Богу шанс!

В начале информационного века в базовом мировоззрении происходит перезагрузка фатализма в качестве оперативной программы. Закат надежд на разумное устройство мирового порядка, ознаменованный кризисом рационализма и экспансией мракобесия, кажется концом истории. Мир, разделившийся в себе, рушится изнутри. Ну так что ж? Если не знаешь, как выправить историю, делай что должно по жизни – и будь что будет. Пока еще есть время, надо хранить мир в своем доме, рожать детей и сажать деревья. Чтобы до последней возможности каждый человек, верный своему предназначению, был локальным центром сферы добра, круга света и зоны покоя.

Оптимальной стратагемой жизненного пути я полагаю одну старинную молитву: Господи, дай мне силу, чтобы изменить к лучшему то, что можно изменить; дай мне мужество, чтобы перенести то, что изменить нельзя; дай мне мудрость, чтобы отличить возможное от невозможного. В этом все. А что сверх того – от лукавого.

Против антропологической энтропии

В сфере духа для всех людей доброй воли есть только одно общее дело – противостоять расчеловечиванию. Утрату эмпирических критериев добра и зла, характерную для эпохи постмодерна, с оговорками используя термин термодинамики, можно назвать антропологической энтропией. Духовное опустошение захватывает сферу общественного сознания, – словно темное наваждение, в котором феномен человека теряет метафизическую обоснованность. В разных регионах мира кризис имеет свою специфику. Репрессивный либерализм и агрессивный традиционализм представляют две самовозрастающие угрозы современному мироустройству. Смертельные риски нигилизма и фанатизма сдвигаются, словно лезвия ножниц, и пространство свободы между ними сужается на глазах.

Отдельный человек беззащитен перед современной историей, расширяющей масштаб событий до внутренних пределов глобального мира. Человеку некуда деться в насквозь просматриваемом и простреливаемом геополитическом пространстве… и в себе ему не укрыться. Массовая культура разрушает в человеке базовый потенциал – опору личности. Деморализованный и дезориентированный человек уже не верит, что он имеет какой-нибудь внеположный смысл. Обезличенные люди становятся социальной средой, в которой нравственная деградация предвещает и предопределяет конец истории. Каким он будет, не хочется гадать. Ясно только, что не happy end.

Мудрый и праведный проходят жизненное поприще по незримой линии золотой середины, – по мере возможности избегая лишений и излишеств. То же, собственно говоря, делает благоразумный обыватель. А если так – так ли уж велика разница между людьми, как полагают сами люди? Тем более что социальная аналитика исходит из средних показателей, и сам по себе человек теряет всякое значение. Вещей вокруг него все больше и больше, а души в нем все меньше и меньше.

Нищие духом в поисках утраченной метафизики ходят по заколдованному кругу, очерченному на земной плоскости умозрительным горизонтом. Все вехи на жизненном пути – ложные, поскольку те, кто дошел до конца, не возвращаются, чтобы поведать о том, что там, за горизонтом. Всем хочется обрести уверенность в том, что его жизнь идет в единственно правильном направлении, – однако легкого пути к высшей цели в этой действительности нет. Тому, кто знает, к чему он стремится, обстоятельства места и времени перекрывают прямую перспективу, а житейские соображения открывают обходные пути. И душа, сворачивая в сторону, чтобы обойти встречные препятствия, никогда не может быть уверена, что сумеет вернуться на верную дорогу.

Чтобы человеческая история продолжалась, и продолжалась не как трагедия и не как фарс, человечность должна стать осознанной необходимостью людей друг в друге. Более того, каждый на своем месте должен исполнить свой долг: быть человеком. И как бы ни было трудно, исполнять свое таинственное предназначение изо дня в день, из года в год – до скончания века своего. А может быть, и дальше…

*) Екклесиаст: 1; 15.

**) Пауль Тиллих «Мужество быть».

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям