Орелстрой
Свежий номер №19(1223) 7 июня 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Специально для "ОВ"

Некстати

10.12.2015

Гвоздь в сапоге, заноза в сердце

О чем бы ни писал литератор, что бы он ни выдумывал и ни воображал, в подоплеке его измышлений и в изнанке его образов, если заглянуть за фасад текста, обнаруживается жизнь здесь и сейчас. В самых отвлеченных суждениях и в самых странных сюжетах, если вчитаться и вдуматься, узнаются или угадываются злоба дня и греза ночи. А как иначе? писатель – предстатель века своего. Казалось бы, куда как герметичный поэт – Осип Мандельштам, а ведь как решительно он настаивал на своей литературной своевременности: попробуйте меня от века оторвать, – ручаюсь вам – себе свернете шею! Что уж говорить о тех, кто пишет прямее и проще.

Каждый художник преображает в творчестве свой опыт существования. Наверное, все, чем я занимаюсь много лет, используя служебное положение писателя и испытывая культурное терпение читателя, в конечном счете, есть осознание и описание своей периферийной позиции как некоей экзистенциальной ситуации. Какое бы место человек ни занимал в мире, оно является центром его жизненной сферы. Даже если его хата с краю… В личном плане насущные вопросы для каждого актуальнее мировых проблем. По слову другого поэта, грубого реалиста Владимира Маяковского, гвоздь у меня в сапоге кошмарней, чем фантазия у Гете! Ну да ладно, это горе еще не беда; хуже, чем гвоздь в сапоге, когда в сердце заноза. А у кого не болит сердце от неизбывных забот и незабытых обид? – разве только у бессердечных…

Жизнь здесь и сейчас – это единственная форма жизни, реально существующая в неизмеримой и непостижимой вселенной. Жизнь, пронизывающая душу и ускользающая из сознания, жизнь как она есть – пока она есть. Где бы человек ни был, он весь в себе. И в этом плане между потерянностью в лабиринте мегаполиса и заброшенностью в медвежьем углу нет принципиальной разницы. Хотя во всех других отношениях разница заметна даже на поверхностный взгляд. Стоит сравнить хотя бы Хотынец и Венецию…

На ментальной карте родины Орел находится где-то посередине между Петербургом и Урюпинском. Столичному человеку странно, а сельскому жителю дивно: – как вы только тут живете?! Что на это ответить? – да так же, как и вы там. Живем, как можем: в трудах и хлопотах, в радостях и скорбях. Тратиться по мелочам охоты нет, а великие цели нам не по средствам. Хотите понять нас лучше – читайте наших классиков. Современная литература, увы, не столь релевантна. Хотя жизнь здесь и сейчас дает достаточно материала для творческой разработки, – но, к сожалению, нынешних авторов гвозди в сапогах занимают больше, чем занозы в сердце. Как говорится, дело житейское; о чем бы ни писал литератор – он пишет о себе. Как я сейчас…

Провинция как провинция

Особенностью новорусской государственности можно считать потерю коренных провинций. Нет, в географическом плане после 1991 года территориальных утрат у страны не было; более того, долгожданной радостью стало возвращение Крыма в состав России. Однако в качестве основы национального бытия провинциальная жизнь потеряла былое значение. Вопросы государственной стратегии решаются в голове, то есть в федеральной столице, не сообразуясь с нуждами всего национального организма, то есть с региональными интересами. Оттого решаются неверно.

Об этой больной проблеме мало кто из публичных интеллектуалов думает всерьез. В порядке исключения – высказывание социолога Бориса Дубина, озабоченного темой провинции как среды. – Провинции как таковой, как строя жизни и уклада культуры. Провинции, затягивающей серостью и обезличкой, гасящей любой проблеск. Провинции, вперемешку, в навал хранящей память и исподволь накапливающей будущее, бурлящей, взрывающейся. Провинции зыбкой, обманчивой, вечно себе не равной и на себя непохожей. Этого места, где возможно все, но где ничто не оставляет следа, не отбрасывает тени. *) Картина мрачная, но верная. У социологов есть реальные основания для тревоги, которую они никак не могут передать политикам. Провинция как ресурс истории непоправимо растрачивается; провинциальная жизнь обескуражена перманентными утратами смысла и обескровлена безвозвратными потерями времени. И, главное, исходом людей.

Провинциальный образ жизни, складывавшийся веками, теряет свою потенциальную привлекательность, когда человек не находит признания на родине – и не может реализовать свое призвание. Суть кризиса можно свести к злому сарказму: Место было настолько захолустное, что людям оставалось только эмигрировать, спиться или быть причисленными к лику святых. **) Когда жизнь вокруг скудеет, судьба человека на своем месте фатально не складывается. Люди теряют веру в себя и опору друг в друге. Разрозненный народ становится населением. Вот проблема, которую надо решать в первую очередь. Как бы ни была велика Москва, – если нигде, кроме как в ней, не останется условий для полноценной жизни, страна не устоит в осаде времени.

Не сотворить бы кумира…

Как нам обустроить Россию? Сбавим пафос и сузим проблему до будничного масштаба: как нам благоустроить среду, в которой мы живем, – хотя бы в пределах своей родной округи? Чтобы на душе было светло и вокруг красиво…

Известный сноб Александр Васильев, вообще-то художник, в популярной телепередаче позволил себе дискриминационное высказывание: Нельзя стать великим дизайнером, находясь в Орле или Курске. Сказал, как отрезал. Ну, про Курск еще ладно бы, а вот за Орел обидно. Надо же так вот, походя, дезавуировать наш город в претензиях на статус культурной столицы! И ведь то, что легко слетело у него с языка, легко сошло ему с рук; даже изысканно-язвительный Виктор Панков, идейный лидер орловских дизайнеров, оставил вызов без последствий. Впрочем, его можно понять.

Кто целенаправленно пройдет по нашим достопримечательностям, оставленным властями в пренебрежении, по неухоженным улицам, запущенным площадям и затоптанным скверам, вынужден будет признать, что для скепсиса есть немало оснований. Возникает вопрос: почему в этом плане у нас ничего не делается?! Хотя… там, где что-то делается, вопросов появляется еще больше. О вкусах, как известно, не спорят. Поэтому вкус тех, кто решает, что, где и как будет сделано в плане благоустройства, обсуждению не подлежит. Что нравится начальству, то (по мнению руководства, не согласованному с художниками) полюбится и народу. Вот мы и имеем то, что видим. И видим, что имеем.

Что характерно для нашей городской среды, выставленной напоказ, – какая-то кондовая самодеятельность, не подлежащая и не подверженная эстетической критике. Образ города формируют страсть к красивости и склонность к пафосности. Когда кустарный орел, страшилище и посмешище, становится визитной карточкой местного патриотизма, имидж культурной столицы искажается в глазах приезжих (если, конечно, это не туристы из Урюпинска). При общей неустроенности городской среды так называемые топиарные скульптуры выглядят особенно нелепо – словно ужасные розочки ***), нашитые для красоты на рваной и грязной кофте. Конечно, можно поверить в то, что люди, которые это делают, делают это от души, – но надо как-то разделять энтузиазм и профессионализм. Искусство – дело тонкое. Одно дело плясать на свадьбе, и совсем другое – танцевать на сцене.

Видимо, деловым людям, чье эстетическое воспитание в детстве ограничилось просмотром мультиков, пиратская бригантина топорной работы кажется украшением городской среды. Вероятно, обделенным ратной славой штатским лицам курс на милитаризацию всех общих мест в плане города кажется патриотическим направлением. Иначе как понять это упорное усердие, превозмогающее резоны рассудка? Вот и опять, откуда ни возьмись, новая инициатива – воздвигнуть памятник Ивану Грозному. Проект уже готов: царь с опричниками ошую и одесную, все на конях, занимают господствующую позицию в центре единственной пешеходной улицы, встав к Белому дому задом, а к Александровскому мосту передом.

Что можно сказать по этому поводу… Прежде всего, предъявленный замысел поражает своей художественной несостоятельностью. Как сказал один художник (имени его я не выдам) по поводу модели скульптуры – это не лепка, это нелепость! Отдельный момент – привязка к местности: как этот монумент (три несуразных фигуры на каменном торте постамента) можно вписать в перспективу улицы? Сделать в собственном масштабе – помпезный монумент раздавит сложившийся архитектурный ансамбль, являющийся подлинным памятником старины; сделать в пропорции к внутреннему пространству уютной улочки – выйдет салонная статуэтка. Не говоря уже о том, что в ракурсе схода улицы к реке праздный пешеход будет иметь долгое удовольствие созерцать лошадиные задницы…

Но еще важнее, чем эстетика, семантика монумента. Как пел Булат Окуджава – но из грехов своей родины вечной / не сотворить бы кумира себе…****) В каждом памятнике важно не только кому он установлен, но и что в нем увековечено. Что же найдет образное выражение в данном мемориале? Уж никак не национальная гордость. Царь Иван IV, самодержец всея Руси, полагал всех подданных своими холопами. В нынешнем поколении, судя по всему, он нашел бы своих людей… или, как молвило бы его царское величество, – людишек. Готовых с благоговением смотреть в зад его лошади.

Что особенно удручает в усердии энтузиастов, стремящихся везде понаставить памятников своему энтузиазму, – равнодушие к нравственному измерению истории. Как будто им все равно, в добре или во зле усердствовал исторический деятель – лишь бы достиг степеней известных. Алексей Константинович Толстой в предисловии к роману «Князь Серебряный» признается, что при чтении источников книга не раз выпадала у него из рук, и он бросал перо с негодованием не столько от мысли, что мог существовать Иоанн IV, сколько от той, что могло существовать такое общество, которое смотрело на него без негодования. Мало – без негодования, так еще с оправданием и одобрением!

Эпоха Ивана Грозного в ретроспективе особого русского пути зияет как опасная трясина, опыт перехода через которую в анналах истории отложился как хроника кошмара. Практика террора была настолько садомазохистской, а логика тирании настолько параноидальной, что апологеты самодержавия выдвинули множество альтернативных версий происходящего, так или иначе снимающих ответственность с царя за то, что он сделал со своим царством. Но все эти лукавые теории не выдерживают никакой критики. Все вопиющие безобразия изначально творились в безумной голове, увенчанной шапкой Мономаха. Вся мощь и немощь самодержавия явлена в одном лице, века спустя восстановленном антропологами по черепу. Это было сделано в годы обостренного интереса к его личности – годы большого террора. Партийный тиран внедрял в советскую действительность репрессивный опыт своего царственного предшественника, переведя апологию зла из теологического регистра в идеологический.

Что такое идеология? Злокачественное идейное образование, заставляющее людей поверить, что отвечать ожиданиям властей предержащих является их гражданским долгом. Риторика как наркотик обволакивает волю и обездвиживает мысль. Если что-то в окружающей действительности совершается поперек течения жизни и вопреки здравому смыслу, значит, идеология расширяет плацдарм вторжения в пространстве критического разума. Рассудок, занятый догматами, становится опорой тирании – постаментом памятника тирану. Если разрабатывать концепцию предложенного Орлу мемориала в историософском плане, то на лошадь ошую царя следует посадить усатого генералиссимуса, а седло лошади одесную оставить вакантным. Хорошо бы – навсегда.

Если же говорить всерьез о постоянстве исторической памяти… В виду убывающих возможностей отметить юбилей города каким-либо запоминающимся символическим жестом не надо на скорую руку творить кумиры. Если нужно образно выразить связь времен, может быть, стоит высадить на стрелке Оки и Орлика одно особенное дерево. Дуб обыкновенный (Que?rcus ro?bur) – взамен лесного великана, срубленного (согласно преданию) при закладке крепости. Чтобы это былинное древо стало живым символом города. Чтобы к пятисотлетию Орла в сердце города гордый дуб вознесся величавой кроной, знаменуя живую связь родной земли и вечного неба.

Во всяком случае, памятник природы стал бы лучшим символом коренного (по определению Ивана Бунина) города, исстари славного непокорным нравом, чем памятник отъявленному тирану.

Владимир Ермаков

*) Борис Дубин «Портрет в зеркалах».

**) Эдвард Уитмор «Синайский гобелен».

***) Отсылка к реплике из фильма «Служебный роман» – характеристике дурного вкуса.

****) Булат Окуджава «Песенка о Моцарте».

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям