Орелстрой
Свежий номер №36(1240) 11 октября 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

20.11.2015

Погружение в пустоту рефлексия в стиле блюз. Утро входит в город неторопливо и неуверенно, словно еще не решило – наступать или не наступать. Смотришь в окно и сомневаешься: то ли стекла плохо отмыты от въевшейся летней пыли, то ли бледному свету не хватает силы, чтобы пройти без потерь тусклую плоскость стекла. Такое время на дворе – осень. Дни короче и невзрачнее, а ночи шире и беспросветнее.

Смотришь на календарь и удивляешься, как короток год! Вроде идет не спеша, а проходит раньше времени. Пора подводить итоги, – а что тут подводить? раз-два – и обчелся. От лучших дней остались лишь воспоминания, а от худших дырки в душе; в щель между бывшим и будущим сквозит нездешним холодом… особенно в непогоду.

 

Плакучая береза возле дома свешивает опустевшие ветви, тихонько поворачивая на ветру – словно недоуменно и недоверчиво осматривая себя: куда делась былая краса? Вспомнилась сентиментальная сцена из культового фильма, где герой с нежностью приникает лицом к стволу дерева: березонька, невестушка,  заждалась! Да уж; заждалась… видать, так в девках и состарилась.

Хмурые воробьи хохлятся на ветках покрепче, а шустрые синички перепархивают с сучка на сучок, что-то выбирая и выклевывая там, где воробьи ничего хорошего для себя не находят. Хорошо, что бог создал птиц. Это была очень удачная идея – не зная птиц, человек никогда не догадался бы об ангелах.

На поникшей ветке трепещет пожухлый листок… словно высокая нота пронзительного блюза, в котором сгустилась неизбывная печаль последнего дня, колеблется на пороге звука, не решаясь нарушить повисшую тишину. Перечитываю предыдущую фразу: это что – я так написал? надо же, куда завела расслабленное воображение сентиментальная муза! Поэтизировать природный процесс – претенциозная пошлость… но что ж так щемит сердце?

* * *

Метеозависимые люди реагируют на осень по-разному: одних тянет на юг, других в запой, третьих в поэзию. Тонкие натуры, мотивированные увяданием природы, напропалую пишут стихи, куда сливают излишки меланхолии. О, эта остывшая лирическая страсть, безнадежная и безрадостная, как постыдная поздняя любовь! Русская камена, роковая сердцеедка, она такая… стоит только поддаться ее отрицательному обаянию, решиться доверить самое сокровенное ее вкрадчивому коварству – и пиши пропало! Вот я и пишу…

Помимо воли автора текст отклоняется то в лирику, то в мистику; черные чары осени порождают наваждение, похожее на вдохновение. Хочется дать волю перу, в каждодневном литературном труде связанному осознанной необходимостью – целесообразностью текста и целенаправленностью темы. Хочется писать, не мучаясь и не умничая, – как бог на душу положит.

Не рассчитывай на откровение. Бог не жалует агностиков. Но и не обижает. А коли бог умом не обидел, им и живи. Во всем, что сам надумал, сам и разбирайся. Рефлексия: грустная радость самопознания. Сумятица в голове как спутанный клубок: начнешь тянуть мысль, – а она рвется… Множество узелков на память, а зачем завязаны – забылось; начнешь разбирать – все какая-то ерунда.

* * *

Если ночь выдается тихая и ясная, склонная к заморозкам, серая невзрачность скудеющей природы утром покрывается благородной патиной инея. Этот нежный холод, осевший серебряным налетом по краешку видимых вещей, радует и бодрит. Утренние прохожие тверже держат шаг, а пробегающие собаки веселее машут хвостами. Опавшие листья, окаймленные инеем, похожи на парчовые лоскуты с серебряным шитьем… брошенные за ненужностью обрывки недоступной роскоши.

Осенние пейзажи поражают воображение художественным совершенством. На сером фоне, чарующем взор тончайшими перламутровыми переливами, цветовыми рефлексами проступают разбрызганные как попало краски. В палитре первоначальной осени преобладают насыщенные цвета: зеленый, рыжий, розовый, багряный, бордовый, алый, красный, оранжевый, желтый… всего не перечислишь; красочных оттенков намного больше, чем слов для них.

Но по мере приближения к концу годового цикла краски жухнут и осыпаются… палитра беднеет, и картина тускнеет. В декорации последнего действия, ободранной ветрами до каркаса, доминирует монохромность. Продвигаясь по графику календаря, осень день за днем заходит дальше и дальше. Чем дальше в лес, тем больше дров. Вид голых деревьев вдохновляет разве что лесоруба; как сказал бы Гамлет, сосланный на лесоповал, – дрова, дрова, дрова… Когда окрестность оголяется, мир без прикрас утрачивает большую часть своего очарования. В том, что видно насквозь, чудится нечто иное. Затаившееся, зловещее…

* * *

О, эти серые дни! этот мутный свет, этот смутный морок между утром и вечером… Окружающая действительность как бы отталкивает взоры, обращая внимание внутрь. А внутри ничего, на чем можно было сосредоточиться. Сосущая пустота в сердце, в которую погружена самость. Холодное томление переходит в хроническое уныние. Зябкое и зыбкое, как пронизывающая до костей осенняя изморось: среди бела дня сизые облака темнеют и тяжелеют, и с них мелко сеется упущенная вода – словно сомнамбулические ангелы носят воду в решете из конца в конец провисшего небесного полога.

Окрестные детишки стайками и поодиночке тащатся в школу, сутулясь под рюкзачками; скучно учиться с утра, а прогуливать в такую погоду и того скучнее. Так что деваться некуда, кроме как в школу. Ученье – свет, и в темные времена нет другой надежды, кроме как на свет, что и во тьме светит.

Встречные и поперечные прохожие ходят по кругу своих забот, огибая, где можно, коварные лужи. Едва ли не половина с мобильными телефонами, прижатыми к опущенным лицам. Встревоженными голосами люди вопрошают абонентов, выхваченных настырными звонками из окружающей суеты, – ты где? ты что делаешь? – я здесь; я тебе перезвоню, – отзываются голоса. Не поговорили, но пообщались; вроде как нужда друг до друга была, а дела не было.

Озабоченность как модальность. Тревожишься, не находя причины для тревоги. Начинаешь озираться вокруг, и почему-то кажется, что зашел по жизни не туда, куда хотел. Хуже того, – того места, куда ты шел, вообще нет. Голова идет кругом… Как с этой экзистенциальной дезориентацией справляются другие? Как-то. Как-нибудь. Или никак.

* * *

Осень – время неотвратимости; все, чего удалось избежать, сложилось в пустоту, в которую упирается путь жизни. Не это ли тот предел, которого не перейдеши? Осень – пора безрадостной откровенности, когда зеркала становятся прозрачными, а за стеклом – ничего. Не поймите буквально.

Самый главный экзистенциальный ресурс – время. Потеря времени, экзистенциальная энтропия, есть трагическая неотвратимость, которую, выражаясь старинным слогом, можно назвать судьбой бытия. Что ни делай, – время идет, идет, идет. Ладно бы – время вообще, отвлеченное онтологическое понятие, а то ведь очень даже конкретное личное время – хронометраж жизни – движется от начала идет к концу! Если отстраниться от всего и сосредоточиться в себе, в изнанке тишины можно распознать то ли шелест, то ли шорох. Невесть где, в непостижимой глубине мира, течет тончайшая струйка кратчайших мгновений, элементарных частиц времени, – это метафизическая вечность, которой жаждет душа, переливается из пустого в порожнее.

* * *

В элегической поэзии осень соотносится со старостью; чем ближе к концу календарь, тем навязчивее ассоциации с завершением жизненного цикла. В душе, уставшей от борений, наступает время мира. Надо примириться с собой. Тяжесть лет спрессовывает внутренние противоречия в некий конгломерат – назовем этот психический сгусток личностью. Что бы это ни значило. Злой осенней тоской, словно едкой щелочью, личность испытывается на прочность.

Осенняя депрессия сродни хронической неврастении. Вялая меланхолия, накапливаясь в неприкаянной душе, скисает в тоску. Мотивация деятельности вытесняется ощущением ненужности всего, что можно сделать. В душе конденсируется предчувствие, что ничего хорошего впереди нет. Все, что есть, однажды перестанет быть. Не скоро, но все равно… Смертная тоска, прорастая черными мыслями, осознается в уме как эсхатология – ожидание конца света. Не сегодня завтра начнется что-нибудь судьбоносное: второе пришествие или вторжение марсиан, глобальное потепление или холодная война. Надо, пока не поздно, закупить впрок соль, сахар, спички. И запастись впредь терпением, чтобы перенести испытание. Пока дышу, надеюсь.

* * *

Что наша жизнь? игра… В популярной оперной арии шекспировская высокопарность сводится к расхожей банальности, – но все же не лишается смысла. Или, скорее, морали. Кто хочет переиграть судьбу, нарушая неписаные правила жизни, обречен на проигрыш. Сила и слава, служебный авторитет и банковский счет, успехи по линии карьеры, удачи по части секса и прочие утехи тщеславия… много ли в этом счастья? Цыплят по осени считают, – но, как ни считай, среди выращенных птенцов нет ни одной синей птицы. Счастье пролетело мимо. Настоящая жизнь – это не просто жизнь в настоящем, а нечто другое. Но тому, кто сам не понял, этого не объяснишь. Когда речь идет о качестве жизни, ценность насущных вещей деловые люди сводят к их стоимости. В итоге получается реестр выморочного имущества. Ни одной житейской вещи нельзя назвать настоящую цену, если в человеческом существовании не вызнать общего смысла.

Казалось бы, наше жизненное дело безнадежное. Как сказал однажды Бродский Довлатову, – помнишь, чем обычно все кончается? Как не помнить… Однако позитивная наука, отнимая иллюзии, оставляет возможность компенсации. Ибо в непостижимой вселенной ничто не возникает из ничего и не исчезает бесследно. Если перевести смысл этого постулата из физического пространства в метафизическое, в каждой утрате есть сокровенный смысл, наделяющий пустоту от вещей символическим значением.

Вот что сказал по этому поводу средневековый схоласт Николай из Отрекура: В совершенной вселенной ничто не гибнет; тот факт, что какая-то вещь больше не являет нам себя, еще не служит доказательством, что она больше не существует. Как славно промыслено! Если в это поверить, открывается возможность виртуального преодоления ограничений реальности. Все, что прошло, прошло не совсем. Все, что исчезло, исчезло не до конца. Смутное интуитивное чувство, заверенное печатью метафизики, является нам некоторым утешением. Просветленное сожаление о том, что было, облегчает тяжесть того, что есть, и примиряет с неизбежностью того, что будет.

Неотвратимое и необратимое рассеивание энергии во времени и пространстве физики назвали красивым греческим словом энтропия, что значит поворот, или превращение. В этом явлении, помимо физического содержания, есть еще нечто метафизическое. Все сущее по ходу времени незаметно поворачивается в себе и превращается в нечто другое, в чем больше сущности, но меньше бытия. Так душа, исполняясь святости, отрешается от действительности.

В восточной мудрости безраздельное бытие позиционируется как виртуальное пространство открытых возможностей: поглощающая и порождающая пустота. Пустота предстает сознанию как вызов – если в человеке нет основополагающего смысла, то все, что бы он ни думал о себе, рассеивается в окружающей его пустоте. А если у человека есть цель, он переходит бездну, не отдавая себе отчета в том, что у него нет никакой опоры, кроме веры в то, что ничто не возникает из ничего и не исчезает бесследно. Что же касается цели… согласно Канту, целью человека является сам человек.

Жизнь у каждого всего одна. Какая ни есть, она дана в безвозмездное пользование. Живи, как можешь. И пока можешь. Всему, что есть здесь и сейчас, суждено быть утраченным. Но утрачивать свое время можно по-разному. Не хочешь терять – учись тратить. Тратить с умом и с легким сердцем, – раздавая себя по людям на добрую память. Так устроен круговорот добра в природе человека: то, что делаешь на радость, становится частью твоей участи. Погружаясь в поглощающую пустоту, в экзистенциальное зияние между прошлым и будущим, человек преодолевает перманентную утрату, заполняя нехватку сущего собственным существованием, и его сознание определяет его бытие. Если, конечно, личность человека не сводится к его наличию в мире.

* * *

Вечерняя набережная по левому берегу Оки: пусто, сумрачно, ветрено. Одинокий пешеход, гонимый неведомой заботой, кажется далеким всему – слову и делу, городу и году, сырой земле и тяжелому небу. Зачем он здесь? Блик фонарного света мечется на водной ряби, не находя тихого места, чтобы успокоиться … … …

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям