Орелстрой
Свежий номер №32(1236) 13 сентября 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

02.11.2015

В поисках утраченной метафизики. Если в прениях о том, почему в разных странах одни и те же проблемы люди решают по-разному, выделить главное, разброд мыслей заканчивается вынужденным компромиссом между социологией и психологией: специфика социума определяется системой ценностей, встроенной в общественное устройство в качестве виртуальной структуры. Тем, во что люди верят. Какие боги почитаются в святилищах разума – и каким кумирам приносятся жертвы в капищах на темной стороне души.

 

Сакральная парадигма, сокровенное отношение сознания и бытия, есть некая вещь-в-себе: разум не может раскрыть ее суть в ходе мысленного эксперимента методом логического анализа. В истоке мира – тайна. В теологическом плане она является предметом веры (чудом), в аксиологическом – предметом рефлексии (смыслом), в эпистемологическом – предметом познания (истиной). Но, так или иначе, жизнь человека таинственно связана с судьбой мира.

Умозрительной целью общественной деятельности полагается некий высший идеал, достижению которого способствует modus vivendi (образ жизни), свойственный внутренним параметрам времени. В опыте антропологии отформатировались три мировоззренческих стандарта идеального поведения – три экзистенциальных установки:

Жизнь как служение

Жизнь как стяжание

Жизнь как созерцание

Первое положение характерно для традиционных обществ, второе – для технологических. Третье, иначе называемое блаженством, может быть, станет естественным состоянием массового сознания наших потомков, а в прошлом и настоящем это чудесное чувство ведомо разве что горстке оригиналов и маргиналов – неведомых праведников, очарованных странников и никчемных чудаков, – прочих снедает честолюбие или корыстолюбие.

Конечно, высоким стандартам в каждом времени соответствуют лишь очень немногие из современников, – но общая ориентация на общепринятый идеал определяет направление общественного развития. Успешность или неуспешность того или иного сообщества обусловлена тем, насколько непреложны в людях, его составляющих, понятия о добре и зле. Иначе говоря, каким образом окружающая действительность, данная нам в заботу, соотносится с сакральной реальностью, данной нам в надежду. А это проблема метафизического порядка.

*  *  *

Что такое метафизика, никто из метафизиков так и не смог сказать толком. Метафизика не поддается определению – и не нуждается в нем для того, чтобы стать умозрительным горизонтом разума. Отдельные высказывания подводят нас к сути дела, но дела не решают. Возьмем, к примеру, рабочее определение Мераба Мамардашвили: Сознание действия в нас чего-то большего, чем мы сами, и есть метафизическое сознание. *) Допустим, мы понимаем, о чем идет речь. И что? И ничего.

Этого расширенного сознания, обусловленного трансцендентным потенциалом, в прагматике современного мировоззрения фактически нет. Метафизического базиса нет ни в рациональном дискурсе, ни в религиозном. Никто не может сказать со всей ответственностью, что понимает, как его картина мира соотносится с эмпирической реальностью. Никто, кроме упертых материалистов, не думает, что вселенную можно без остатка разобрать на атомы. Никто, кроме экзальтированных фанатиков, не верит, что через него в мире действует божественная воля. Согласно общему мнению, выраженному в известном сарказме, те, кто обращается к Богу, называются верующими, а те, к кому обращается Бог, – сумасшедшими. Первые пользуются в обществе определенными преференциями, а вторые таковых не имеют; и даже закон об оскорблении религиозных чувств не защищает божьих собеседников от произвола психиатров.

Людвиг Витгенштейн, по капле выдавливая из себя раба божьего, стремился освободить разум от метафизики, – но в итоге свою аналитическую философию свел к значимому умолчанию о главном. Бог не обнаруживает себя внутри мира. И далее: Решение проблемы жизни заключается в исчезновении этой проблемы. (Не это ли причина того, что люди, которым стал ясен Смысл жизни после долгих сомнений, все-таки не могли сказать, в чем этот Смысл состоит.) Бывает, конечно, нечто невысказываемое. Оно само себя обнаруживает; это мистично. **) Что называется, приехали… Логико-философский трактат закончился коротким замыканием мысли.

В нашу переходную эпоху практику веры репрезентируют книжники и фарисеи: люди, верующие настолько, чтобы осуждать безбожников и третировать еретиков, но не настолько, чтобы самим следовать божьим заповедям. Хуже фарисейства фундаментализм – старческий маразм исторических религий: впадение духа, спертого догмами, в детство, полное глупости и жестокости, ярости и страха. Храни нас бог от безумных рабов божьих, бессмысленных и беспощадных! Но и с респектабельной религиозностью у нас не ладно. В богатом музее веры (каковым является современная церковь) есть все, что душе угодно, – кроме метафизики. Досужие рассуждения о смысле нашего существования, характерные для господствующего дискурса, проникнуты этической импотенцией и пропитаны эсхатологической меланхолией. Верить во всеблагого Бога с прежней непосредственностью человек, переживший все свои надежды, уже не может.

Но и без Бога ему не можется. Время без метафизики все равно, что жизнь без надежды: жив будешь, но и только. Чтобы человек мог верить в себя – в то, что он не просто сообразительное животное, а нечто большее, имеющее метафизическое значение, он должен видеть смысл в том, что творится в мире. Смысл, не подверженный превратностям истории. Смысл, в который можно инвестировать сбережения жизни.

*  *  *

Жизнь как служение, жизнь как стяжание, жизнь как созерцание. Жизнь как жизнь. Рано или поздно, так или иначе, жизнь кончается, и хочется понять, зачем она была.

Вот, в развлечение читателю, ироническая инкрустация в тяжеловесную фактуру текста, – то ли грустная притча, то ли анекдот из разряда черного юмора. Завершив осмотр больного, доктор смотрит в окно. На улице дождь… пьяный мужик топчется на краю лужи; неприкаянный пес ютится под растрепанным кустом; нахохленная ворона сидит на заборе, словно неживая… такая тоска! Встревоженный затянувшимся молчанием, больной спрашивает о главном: – Доктор, я буду жить? Доктор с неохотой отвлекается от своих мыслей, молчит еще, а потом отвечает вопросом, поставленным в метафизическом контексте: – А смысл?

Что такое метафизика? Исконная тоска по смыслу сущего. Страх напрасности. Ни один философ не может внятно изложить суть того, что знается каждым по наитию. Разве что поэты могут опосредованно передать образы иного мира, – не сами сущие вещи, но сияние от них. Вот, в искушение читателю, мучительно прекрасные строки Фета:

Не жизни жаль с томительным

                                                                дыханьем.

Что жизнь и смерть? Но жаль того огня,

Что просиял над целым мирозданьем,

И в ночь идет, и плачет, уходя…

Черт попутал меня с евклидовым умом лезть в божьи дела! Тщетная тоска забирается  в душу, охватывая речь безмолвием, и отвлеченные мысли уходят все дальше и дальше по дороге бог весть куда – где кончаются история и география, физика и лирика, жизнь и судьба…

*  *  *

Социолог Джон Ролстон Сол свою книгу о кризисе рационализма в западной цивилизации назвал образно и резко: «Ублюдки Вольтера». Что он хотел сказать, грубо оскорбляя тех, кто несет ответственность за нынешнее состояние дел в мире? Вот что. Сердцем разума является логика, но Вольтер создал такую логику, которая основана на здравом смысле; вольтеровский скептицизм был не более чем инструментом разума. Но цинизм – это совершенно другое. Цинизм разрушил связи между логикой и здравым смыслом, и неожиданно логика оказалась свободной… Если бы Вольтер оказался среди нас, вряд ли преуспевающие менеджеры признали бы в нем своего духовного отца, – а уж он точно не признал бы их своими детьми. ***) Если идеализм, скудея от нехватки эмпирики, становится догматизмом, то агностицизм, загнивая от недостатка метафизики, становится цинизмом.

Обличая неспособность правящих элит обустроить жизнь по-божески, Сол находит поддержку у Достоевского – в притче о том, как Великий Инквизитор изгоняет Христа, поскольку тот своим неуместным явлением угрожает разумному порядку вещей, установленному Церковью. Именно это и произошло в современной реальности. Вера как скрепа мифа и мира утратила свой raison d’etre – сакральный смысл. Жреческая иерархия поставляет народу мистику, очищенную от метафизики, превращая религиозный культ в священный менеджмент. Фигурально говоря, в таинстве евхаристии под двумя видами причастия даются безкалорийный хлеб и безалкогольное вино.

В ретроспективе истории идейно-нравственные искания Толстого и Достоевского воспринимаются как напряженные и напрасные усилия предотвратить ХХ век. Иное дело – Чехов: он такой целью нимало не задавался, – словно он каким-то образом знал, что будущее уже отложило свои споры в пустых сердцах его современников, и все, на что можно надеяться – выдержать тяжесть жизни и вынести груз ошибок, собственных и общественных, – уповая на божью помощь, но рассчитывая на свои силы. Между «есть Бог» и «нет Бога» лежит громадное поле, которое проходит с большим трудом истинный мудрец. Русский человек знает какую-либо одну из этих крайностей, середина же между ними не интересует его; и поэтому обыкновенно он не знает ничего или очень мало. Равнодушие у хорошего человека есть та же религия… Так отложилось в дневнике критическое мнение Чехова о метафизической нищете современного мира.

*  *  *

Культуролог Михаил Эпштейн, на свой манер рассуждая о проблематике времени, спонтанными выражениями нашего бессознательного полагает ангелов, на рубеже веков ставших особо востребованными образами массовой культуры. Ангелы – не боги, они всего лишь посланники, забывшие о том, кто их послал, или скрывающие это от себя и от людей; это посланничество без пославшего придает им растерянный и отчужденный вид. В ангелах современный человек узнает себя, потому что сам давно уже оторвался от почвы и куда-то летит, не имея ориентиров ни сзади, где исчезает в промышленной дымке истощенная земля, ни впереди, где тают очертания единосущего Творца…****) Пожалуй, в этом пассаже очень точно схвачено межеумочное состояние духа выморочного времени постмодерна: вера в то, что в мире есть нечто сверх нашего знания о мире: нечто, отличное от ничто – не подлежащее вере и не подверженное неверию.

Между землей и небом напряженным духовным взорам мерещится разный вздор. В том числе неопознанные летающие объекты, природа которых неясна. Наверно, это те самые безвестные и безгласные существа, божьи сироты, о которых сказано выше; ангелы Эпштейна, забывшие о своем предназначении, бесцельно и бессмысленно кружат над ублюдками Вольтера, заблудившимися в трех измерениях реальности.

Земной простор, замкнутый магическим кругом горизонта – поприще нашей жизни. Чтобы человеку не сбиться с пути, надо во всяком сомнительном случае следовать лучшим побуждениям. Вектором метафизического компаса является категорический императив Канта (поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого как к цели, а не как к средству). Это все, что осталось нам в залог от утраченной метафизики. Этого мало для торжества разума, но достаточно для спасения души.

Чтобы человечеству не распасться на людей, а людям не пропасть поодиночке, надо верить, что неотступные и неустанные усилия разума по изъяснению всего, что происходит – с человеком – в человеке – вокруг человека – это единственная метафизика, способная оправдать наше существование… если не на божьем суде, то хотя бы перед судом совести.

*  *  *

Мне хочется попросить прощения у терпеливого читателя, дошедшего до конца этих путаных рассуждений и обнаружившего на выводе незамысловатый парафраз старой нравственной прописи. Признавая свою неспособность сказать больше того, что читателю, так или иначе, уже известно, я все же не считаю свой труд напрасным. Вопреки категорическому императиву Витгенштейна (о том, что нельзя высказать ясно, следует молчать), я убежден, что наше незнание главных вещей должно быть осознанным и обоснованным, – чтобы наша мысль, куда бы она ни следовала, могла хранить верность высшему смыслу… временно отсутствующему в окружающей действительности по неизвестным нам причинам. Именно экзистенциальная озабоченность смыслом жизни делает человеческое существование осмысленным: в поисках утраченной метафизики человек находит свое предназначение.

*) Мераб Мамардашвили «Очерк современной европейской философии».

**) Людвиг Витгенштейн «Логико-философский трактат».

***) Джон Ролстон Сол «Ублюдки Вольтера».

****) Проективный философский словарь.

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям