Орелстрой
Свежий номер №28(1232) 17 августа 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

09.10.2015

Быть каждым. О человеческом двуличии. Есть риторические конструкции, креативный ресурс которых скрывается под покровом банальности – как секрет прячется в изнанке сплетни. В структуру многих частных суждений, претендующих на общее значение, встроено определительное местоимение каждый. Вот, скажем, знаменитый тезис Жозефа де Местра: каждый народ имеет то правительство, которое заслуживает. Мы хотели бы думать, что к нашему многострадальному народу это не относится (за какие такие грехи дана нам команда Медведева?!), но сказано, как отрезано: каждый! Значит, стоит задуматься…

 

Слово «каждый» настолько емкое и удобное, что на письме и в разговоре употребляется без всякого напряжения, – как разменная монета житейской мудрости. На самом деле это понятие очень и очень неоднозначное: полагаясь на его обольщающую и обобщающую семантику, человек отчасти утрачивает присущее ему своеобразие…

Английский поэт XVII века Джон Донн, мастер церковной риторики, русскому читателю известен главным образом как автор эпиграфа к роману Хемингуэя и адресат «Большой элегии» Иосифа Бродского. В обоих случаях он репрезентирован как источник метафизической тревоги, выраженной через метафорическую утрату: Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа… смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе. *)

Ключом к тексту является словосочетание каждый человек. В семиотике этой идиомы нераздельно и неслиянно слиты две природы человеческой личности – его особость, взятая в отдельности, и общность со всеми, данная ему в участь. О, этот неустранимый и неразрешимый парадокс человеческого существования! – никто не сбывается сам-один – и никто не сводится к общему знаменателю. Как всякий парадокс, феномен человека не имеет решения в пределах формальной логики; в поисках собственного смысла взыскующий разум выходит в пространство иррационального – обращается к Богу. Познавая непонятное через отношение к непостижимому…

Величайшее достижение христианской теологии – образ богочеловека. По определению IV Вселенского собора, в личности Христа соединены две природы – божественная и человеческая; соединены неслитно, нераздельно, неразлучно, неизменно. Поскольку согласно сакральной метафоре человек сотворен из праха, но вдохновлен от духа божьего, в нем обнаруживается то же невозможное явление немыслимого единства несовместимых вещей. То есть богоподобие. Не дивно ли? – все мы в чем-то несходны меж собой, и этим несущественным несходством дорожим как высшим отличием, – в то время как каждый из нас по истинной сути своей подобен единому богу. Воистину – чуден человек! и чудён…

* * *

Каждый человек по определению единосущен с другими людьми, – но что представляет собой эта неизъяснимая сущность, если среди несчетного множества людей не найдешь двух одинаковых? Все одним миром мазаны, – но каждый себе на уме. От древних мифологий до футуристических утопий моральная философия стремится освободиться от социально-психологической двойственности, присущей действительности. Устремляясь к исполнению своего предназначения, человек наталкивается на сопротивление среды, – но если он отречется от самодостаточности и решится раствориться в общей массе, окажется, что среды как таковой не существует – каждый сам по себе, и все врозь.

В таком неопределенном контексте решается вопрос о доле каждого в общей судьбе. Справедливо, если при согласии всех каждый получает то, что ему положено, – будь то награда или кара. Каждому свое. Suum cuique – основной принцип римского права. То, что надлежит каждому, должно быть утверждено в его распоряжении. В переводе с латинского на русский это выражение интерпретировано как покорство року: доля по-русски и часть, и участь. А в переводе с латинского на немецкий обещание беспристрастности извратилось в обоснование безжалостности: edem das seine – надпись на воротах Бухенвальда, встречавшего своих жертв жестокой издевкой. Воистину, секреты истории – в закромах языка.

* * *

Как сказал Цицерон, очевидное умаляется доказательствами. Следуя этому принципу, тот, кто не может аргументировать нечто спорное, представляет его как общепризнанное, предваряя магической формулой: каждый знает, что… Под охватывающим и обобщающим понятием каждый подразумевается некий средний человек, типичный для своей среды. Вот тут и возникает проблема. Чтобы убедиться в основательности общего мнения, надо узнать, действительно ли каждый думает так, – но узнать не у кого: кого ни спроси – никто не каждый.

И в самом деле, каждый – это кто такой? Разве я – это каждый? Вот уж нет! Неужели – вы? Никоим образом! Может быть, это кто-то из тех, что рядом с нами? Может быть… Но если поинтересоваться, никто себя таковым не признает. Как заметил древнекитайский философ Ян Чжу, досаждавший всем и каждому несговорчивостью со всеми и несогласием с каждым, – каждый думает, что он не каждый. Понятно, как он раздражал собеседников, задевая за живое; попробуйте отнести это насмешливое замечание на свой счет, и вы окажетесь в смешном положении. Согласиться с уподоблением всем – расписаться в своей ординарности и заурядности; отмежеваться от сравнения со всеми – выставить себя надменным недоумком. И так, и так неладно. В той же безвыходной ситуации оказывается рефлексирующий герой нашего времени: Я хотел быть другим, чем остальные, потому что был таким же.**) Фактор неопределенности, словно компас без стрелки, сбивает с толку, лишая уверенности в себе, – и каждый чувствует свою недостаточность как несостоятельность. Мучительное чувство…

Сведение собственного значения к общему знаменателю противоречит человеческому достоинству, ибо становление личности есть возрастание в особенности. Однако сообщество особенных проблематично по определению; что скроено на всех, никому не впору. Нет такого порядка вещей, который устроил бы всех и каждого. Системность социума обладает такой степенью сложности, что большинство обывателей, не способных осознать ее в целостности, хотело бы упростить действительность до очевидности... но так, чтобы при этом не поступаться собственной сложностью. Никто, пребывая в здравом уме и твердой памяти, не хочет опроститься, – как бы ни звал к тому учитель человечества Лев Толстой, весь сотканный из величайших противоречий. Путь опрощения – дорога никуда. Опроститься до человеческого минимума, быть каждым – значит, быть никаким. Образ каждого – умозрительная иллюзия: проекция своего эго на плоскость общего места. Там, где должно быть все, что есть в нас общего, не оказывается ничего существенного. «Каждый» – пустой формат, в который вписываются все разом и никто не вмещается целиком. Таинственное исчезновение самости в общности констатировал Мартин Хайдеггер: Каждый оказывается другой и никто не он сам. ***) Каждый – это опустошенное я, собственный смысл которого растворился в тотальности мы. Быть каждым в любое время и во всяком случае – значит, пребывать в ничтожестве.

Конечно, верно и обратное утверждение; как учил Ильич, жить в обществе и быть свободным от него нельзя. Каждый по мере разумения принимает действительность за данность и по мере возможности обустраивается в ней. Но отношение частного к целому разными индивидами воспринимается по-разному. Если для неординарных людей процедура стандартизации – прокрустово ложе, для заурядных – подгонка к идеалу.

Наверное, мудрость – умение быть собой, будучи каждым. Торжество каждости над самостью знаменует диктат безличности. Торжество самости над каждостью означает утрату человечности. Чтобы стать собой, надо противостоять искушению стадности. Но чтобы быть человеком, надо быть заодно с людьми.

В существующем порядке вещей все так или иначе должны соизмеряться со всеми. Каждый, оказавшийся под подозрением в инородности, притворяется таким же, как все, – чтобы не оказаться белой вороной. Но человеку мало, чтобы его признали своим, – надо, чтобы его узнали как такового. Иначе говоря, каждый человек, чтобы исполнится, должен стать самим собой, – но чтобы его особость не стала чуждостью, он должен оставаться каждым. Трудно быть человеком…

* * *

Согласно основному положению экзистенциализма, которое нельзя доказать, но трудно опровергнуть, существование предшествует сущности. Это значит, что на протяжении жизни каждый сам решает вопрос о том, кто он такой. До самого конца оставаясь в сомнении на свой счет. А как иначе? Благоразумному человеку следует избегать крайних решений о своей участи: обособишься – сгинешь в нетях; обобщишься – потеряешься в толпе. Значит, надо быть амбивалентным, то есть таким и сяким одновременно, по мере надобности изворачиваясь то так, то сяк. Устраиваясь в мире, человек утверждается в людях и укрепляется в себе, – исполняя вещее и наращивая сущее.

Человеческое противоречие внутри сферы сознания определяют два квантора. Наверное, здесь уместно некоторое пояснение. В формальной логике, ограничивающей возможности нашего понимания правилами мышления, квантором именуется фактор, определяющий сферу истинности какого-либо высказывания; квантор всеобщности означает, что то, что сказано, верно во всех случаях; квантор существования обозначает, что данный случай единственный в своем роде, – его истина в том, что он есть, и он такой, как есть. Исходя из этого, в идеальной модели личности каждость можно определить как квантор всеобщности, то есть фактор системности, запускающий базовую программу, а самость – как квантор существования: персональный код, открывающий доступ к личным данным. В каждом человеке человек вообще и человек в частности спорят о приоритете, повергая человека как такового в страдание и смятение.

Суммируя вышеизложенное, скажем так: в сущности человека неслиянно и нераздельно сосуществуют его самость и его каждость. Примем парадокс как тезис. Однако истинность сказанного остается не проясненной. Все, что надумано, высказано, но не доказано. Поглотив свои предпосылки, суждение замыкается на выводе; постулат превращается в догмат. Критический разум очередной раз демонстрирует невозможность прояснить себя через целенаправленную самокритику.

Наверное, homo sapiens как вид уже давно бы изверился в себе, если бы время от времени в его нравственной истории не случались чудесные явления. В той или иной степени каждый из нас в критических ситуациях переживает внезапные прозрения. Призрачный свет, подобный тому, что на пути в Дамаск озарил язычника Савла и преобразил его в апостола Павла, на краткий миг проясняет потемки души, – и в этот момент времени каждый видит себя с точки зрения вечности – в предустановленной гармонии чистого разума. Жаль, что удержать это метафизическое напряжение невозможно; предвечная тьма заползает в зеницу внутреннего ока и заполняет сознание, обрекая умозрение на метафорическую слепоту. Но память о том, что было видением желанной цельности, обнадеживает человека, поддерживая его на жизненном пути, – даже тогда и особенно тогда, когда у него нет никакой другой поддержки.

* * *

В сокровищнице речи есть одно расхожее выражение, где понятие каждости теряет свою отчуждающую сущность. В старинной метафоре обыденности каждый божий день определительное местоимение каждый становится семантическим мостом между повседневностью и вечностью. В обиходном определении преходящего времени под видом досады дается надежда. В содержании жизни, определенной таким чудесным образом, снимается кажущееся противоречие профанного и сакрального.

Незримое течение бытия в непроглядной глубине нашего сознания совершается всякую минуту как обновляющееся событие озабоченного собой существования. В каждое отдельное мгновение мир предстоит как открытая возможность самоопределения личности в обстоятельствах места и времени, – чтобы в процессе обустройства разумного порядка вещей насущная необходимость себя сохраняла предустановленную гармонию с неизбежностью общего смысла. В идеальной точке схода всех жизненных путей каждый из нас остается самим собой – и, не утрачивая ничего личного, становится един со всеми. В едином и неделимом акте обретения смысла жизни непостижимым образом является вся полнота бытия, расширяющая сознание до бесконечности. Остановись, мгновенье…

*) Джон Донн «Обращение к Господу в час нужды и бедствий».

**) Меша Селимович «Дервиш и смерть».

***) Мартин Хайдеггер «Бытие и время». 

 Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям