Орелстрой
Свежий номер №13(1217) 19 апреля 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

25.09.2015

Писатель в смутное время. Быть писателем всегда непросто. Особенно нелегко устоять в себе в кризисные времена. В нашей стране сегодня смутное время. Утрата литературой авторитета – общая беда литераторов. Тем более тяжкая, что общности в писательской среде не стало. И непонятно, как объединиться заново. Чувство локтя нельзя изобрести, его можно только обрести. В виде хорошо темперированной традиции корпоративной солидарности. Что сделать сложно. Старый опыт может быть применим лишь ограничено.

 

Писатели XIX, XX и XXI веков – это разные формы разумной жизни. Условия литературного существования совершенно переменились. В общем и целом сегодня писателю легче написать книгу, чем издать, а читателю проще купить ее, чем прочесть. В общественной иерархии наших дней статус писателя возвращен к маргинальному положению странной эпохи, которую Йохан Хёйзинга назвал осенью Средневековья. Кажется, что знаменитая баллада Франсуа Вийона написана нашим современником:

От жажды умираю над ручьем,

Смеюсь сквозь слезы и тружусь играя,

Куда бы ни пошел, везде мой дом,

Чужбина мне – страна моя родная.

Я знаю все, я ничего не знаю.

И особенно актуальны заключительные строки:

Отчаянье мне веру придает.

Я всеми принят, изгнан отовсюду. *)

Потеря внутренних ориентиров порождает потребность в рефлексии. Мировая скорбь евреев, утративших святую землю, стала камертоном знаменитого 136 псалма: На реках вавилонских, там сидели мы и плакали, вспоминая далекий Сион. Сохранив верность Книге, народ обрел Родину. Для этого понадобилось довольно много времени. Но у тех, кто не утратит заветное, сбывается обетованное. В верности обретается решимость, решимость порождает надежду, а надежда побуждает к действию.

Всему, имеющему общую суть, свойственна тяга к объединению. Есть даже особое учение об этом свойстве сущего: холизм (греч. holos – целый) – воззрение, в соответствии с которым все формы существования стремятся к цельности как цели. Русская литература – матрица российской целостности. А если это так, началом национального возрождения должно стать исцеление словесности. Быть литератором – быть лекарем больного слова.

Подбирая аргументацию к недоказуемым положениям предложенного текста, я наткнулся на высказывание Джозефа Хеллера, автора знаменитой «Уловки 22». Русским писателям по жизни вообще не везло – еще меньше, чем просто русским. **) Откуда бы, кажется, ему это знать, – а вот ведь, знает! Порою кажется, что литературы как искусства у нас больше нет. Литературное ремесло – да, оно осталось и даже процветает, судя по несчетному числу книг, издающихся ежегодно. Но к чему годны эти книги, большей частью остающиеся непрочитанными, – трудно сказать.

Течение речи разделилось на отдельные рукава: беллетристику, публицистику и риторику. Беллетристика – всего лишь игра словами: будь то игра на публику, увлечение нищих духом, будь то игра на деньги, занятие алчных сердцем, будь то игра на интерес, утешение скорбных умом. Публицистика – спекуляция на вечных ценностях: игра на повышение или понижение курса слов. Риторика – напрасная растрата ресурсов речи: ветряная мельница, мелющая словесные плевелы.

Не в том беда, что в России не осталось настоящих писателей. Писатели есть, и они занимаются своим делом – без всяких скидок и вне дешевых распродаж. Но общество не берет их всерьез, и главные слова, ставшие пустыми символами или, в лучшем случае, оперативными знаками, утрачивают креативность. Перепроизводство словесной продукции настолько сбило цену слова, что в перенасыщенном текстами информационном пространстве принимается к сведению только то, что вынесено в новости или выделено жирным шрифтом. Все остальное в лучшем случае откладывается в долгий ящик. Наше время – это несбывшееся сегодня, в котором все, не успевшее прежде, откладывается на потом. Мне кажется, этот парадокс – парадигма информационного общества: в нем нераздельно и неслиянно сосуществуют утверждение и отрицание скрытого абсурда человеческого существования. Понимание и преодоление встроенного в структуру действительности основного противоречия – необходимое и достаточное условие творчества как такового.

Перефразируя Аверинцева, можно сказать, как все ценное, творчество – опасно. В замкнутом пространстве внутреннего мира мыслящему существу легко отравиться отходами духовной деятельности, обладающими наркотической вкрадчивостью. Засидевшись в творческом карантине, самодостаточный автор, натворивший от души, начинает испытывать тихое восхищение собой: ай да я! пусть не Пушкин, но тот еще сукин сын! Жена, конечно же, поддерживает его в этом убеждении. (Чем бы ни тешился, лишь бы не вешался.) Ну и всегда найдется несколько читателей, которым может доставить удовольствие все, что угодно. Что дает право автору не обращать внимания на критиков, которые третируют автора или, хуже того, игнорируют его. И автор, обещавший многое, вступает на торный путь, ведущий в тупик. Чтобы этого не случилось, литература должна быть не только словесностью, но и действительностью.

Нынешняя генерация российских литераторов, разнородная и разрозненная, как никогда, плывет по течению времени и умирает от духовной жажды. Но, как сказано у Матфея, блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся. Наверное, это произойдет не в нашем поколении. Но непременно произойдет. Сомнения писателей в себе не могут умалить их веры в силу слова. В начале нашей логоцентрической традиции лежит твердое убеждение, высказанное летописцем: книги есть реки, напояющие вселенную. Поскольку до конца вселенной есть еще несколько миллиардов лет, миссия слова в мире продолжается. Поскольку конечная цель словесности неясна, течение литературного процесса не может быть целенаправленным. Но литературная деятельность, имеющая целью утверждение человечности, должна быть целесообразной.

Слово и дело

Частное мнение, высказанное публично, становится фактором общественной жизни. Кто держит речь, тот держит власть. Пока его слушают. Ибо на каждое действие есть противодействие – иже на всякое утверждение непременно найдется возражение. По мере ожесточения прений категорические высказывания становятся антагонистическими противоречиями, а оппоненты противниками. И когда у ораторов кончаются аргументы, оказывается, что в них уже нет нужды. Для защиты правды нужны патроны. Как сказал в полемическом раже великий русский поэт, мобилизованный пролетарской революцией, – Тише, ораторы! Ваше слово, товарищ маузер. ***) Переходя от слов к делу, главное – не  давать ни поблажки, ни промашки. Маяковский не промазал из своего именного маузера. Попал точно в висок. Себе. Видимо, был настолько не согласен с собой, что не оставил никакой возможности для компромисса…

Тот, кто берет слово, должен осознавать связанную с этим ответственность. Слово, сказанное в запале, может стать детонатором злого дела. Когда пространство спора становится полем брани, надо знать меру в сказанном, чтобы не пришлось потом каяться в содеянном. Свобода слова кончается там, где направление мысли начинает расходиться с указаниями совести. Дальше прямого пути нет – только кривые дорожки, ведущие в ложном направлении. И если зайти слишком далеко, назад уже не вернуться.

Заветы мертвых саперов

Если верить философам, … то никому из них нельзя верить. Каждый, кто профессионально занят мышлением, убеждает нас в том, что все другие мыслители, думавшие иначе, чем он, допускали в своих резонах ряд существенных просчетов или пробелов, от чего все умозаключения оказываются под сомнением. Свой опыт критики чистого разума я мог бы свести к одному конечному утверждению: все конечные утверждения неверны или неполны, включая данное. Так что на философские постулаты по большому счету полагаться нельзя. Истинный философ – меланхоличный осел Иа-Иа, все свои рассуждения заключавший мрачной сентенцией: в чем лично я глубоко сомневаюсь…****)

Так же нельзя верить историкам – пророкам, обращенным в прошлое. Большинство историков занято тем, что открывает заново то, что известно издавна. А остальные пытаются доказать, что то, что было, было не так, а совсем иначе, – если было вообще. Нельзя верить даже историкам литературы. Эти знатоки до сих пор не могут договориться, был Шекспир автором своих пьес или Шекспира придумали литературные критики, чтобы им было чем заняться…

Трудно верить звездочетам, давно уже сбившимся со счета. Теперь они зовут себя космологами. Не умея разобраться в устройстве небес, они устремляют взоры за край света. Разница между космологией и теологией в этом вопросе существенна, но незначительна: наука убеждает, что универсум сам собой явился ниоткуда, а вера утверждает, что все, что есть, сотворено из ничего. Что касается физики, праздному уму лучше вообще ее не касаться: такая концентрация безумных идей может вызвать короткое замыкание мысли и спалить мозги; сами физики уже перестали понимать, что изучают.

Чем ближе к жизни, тем сомнительнее наши знания о ней. Что такое социология, знают только узкие специалисты, называющие себя социологами. Единственно, что у них получается убедительно – разоблачение иллюзий, созданных предшественниками. То же с аналитиками, полагающими себя знатоками отдельных проблем социума. Выводы профессионалов, конечно же, нужно брать в расчет, – но при этом следует учитывать, кто оплатил расходы и расклады ума. Хуже социологов только экономисты. Не зря еще Томас Карлейль, гуру викторианства, говорил, что экономика – наука зловещая… Видимо, его современник Карл Маркс, с которым они бок о бок (но не плечом к плечу) работали в библиотеке Британского музея, произвел на него слишком сильное впечатление.

Как-то внезапно и неожиданно вольная мысль, которую я преследовал в ходе рассуждения, но долго не мог загнать в тупик афоризма, попалась в капкан сарказма: жизнь прожить – как минное поле перейти… А на выводе образовалась мораль в жанре черного юмора: технике жизненной безопасности лучше всего учат мертвые саперы. Считать данное высказывание максимой или только метафорой? Как вам будет угодно. Исходя из перелицованной банальности, эта странная мысль ведет куда-то за пределы здравого смысла, – в ней есть жутковатое очарование, свойственное сакральному юродству, пробуждающему сознание от наваждения очевидности…

Статусного мыслителя за такое сомнительное утверждение лишили бы должного уважения, а писателю все сходит с рук. Как ни странно, тому, кто сочиняет небылицы, верят больше, чем тем, кто доискивается до истины. И многие по своей охоте следуют направлению его вольных мыслей. В даль светлую. Или в кромешную тьму. Завороженные чарами волшебных слов, искатели высшего смысла сворачивают с торного пути в чистое поле. А поле, оказывается, заминировано. Ступишь не так – и земля разверзнется под ногами. О поле, поле! кто тебя усеял мертвыми костями? *****) Сколько молодых идеалистов, скорбных умом и пылких сердцем, с доверием прочтя «Что делать?» писателя Николая Чернышевского или одноименную книгу литератора Владимира Ленина, наделали такого, что всех в страх вогнали и сами в ужас пришли!

Имеет ли писатель моральное право толковать тем, кто ищет свой путь в будущее через минное поле настоящего, заветы мертвых саперов? Что такого он знает о жизни, чтобы претендовать на общественное значение своего частного мнения? Быть писателем – значит брать на себя больше, чем можешь оправдать. Наверное, каждый литератор, если он не безнадежный графоман, отдает себе отчет в нравственной трудности своего ремесла. И все же продолжает писать – то есть утверждать свободу слова как осознанную необходимость смысла. Писать от себя – значит продвигаться в направлении времени на свой страх и риск, хотя бы на шаг опережая идущих рядом.

Если верить писателям, человеческие возможности нельзя свести к естественным потребностям. И это обнадеживает. Несмотря на то, что сами писатели, как правило, в житейском плане никак не соответствуют своим художественным достижениям. Наверное, все, что есть в них ценного, писатели вкладывают в свои книги, и потому в процессе непосредственного общения разочаровывают своей заурядностью. Но это неважно. Главное, чтобы в литературном творчестве современников заветы мертвых саперов, знающих о жизни и смерти больше того, что знают люди, живущие нынешним днем, находили актуальное истолкование.

*) Франсуа Вийон «Баллада поэтического состязания в Блуа».

**) Джозеф Хеллер «Портрет художника в старости».

***) Владимир Маяковский «Левый марш».

****) Александр Милн «Винни Пух и все-все-все».

*****) Александр Пушкин «Руслан и Людмила».

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям