Орелстрой
Свежий номер №13(1217) 19 апреля 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

18.09.2015

Хождение музы по мукам. Политическая ситуация в стране и в мире вынуждает всех и каждого к гражданскому самоопределению. Что само по себе непросто, а художнику сложно вдвойне. Усердием идеологов обостряется сакраментальный вопрос: с кем вы, мастера культуры? С точки зрения творца это не что иное, как социальная провокация. Ибо выбор художника между искусством и государством есть заведомо ложный выбор.

 

Сергей Аверинцев в интервью 2001 года обозначил одно необходимое и достаточное условие интеллектуальной честности. Тот, кто занят мыслью, должен хотя бы в моменты мышления ощущать себя вне игры. Ему нельзя быть конформистом, и лучше, если возможно, не быть мятежником… Это не означает бесчувственности, это означает обязанность распознавать собственные эмоции и отличать их от мыслей. (Аверинцев говорил об интеллигенции, но русская интеллигенция – это, прежде всего, духовная эманация русской литературы). И далее: Интеллигенция имеет право и обязанность критиковать себя. Но аффект ненависти против своей гильдии – это психическая патология, если в основе лежит надрывная ненависть к самому себе, и гораздо более вульгарная низость, если в основе лежит ненависть к коллегам и конкурентам, к тем, кого все время приходится встречать и дышать с ними одним воздухом. *) На выводе из суждения возникает вопрос о чистоте духовной атмосферы, в которой происходит ежедневное рождение современности. Увы, очень злободневный.

Взаимная ненависть идеологических антагонистов уже не сдерживается правилами приличия. Нынешнее деление на продавшихся и проворовавшихся – ноу-хау полемической демагогии: взаимные претензии либералов и державников выражаются в форме грубой брани. Никто из ангажированных не хочет признать своей предвзятости. Культурный фактор становится идейным вектором. Либералы превращают культуру в перформанс, державники в ритуал. И то, и другое является отступничеством.

Это отступничество имеет свою традицию. В начало словотворчества в нашей логоцентрической отчизне положено «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона – декларация тождества словесности и державности. Однако уже Даниил Заточник, едва ли не первый профессиональный литератор, подвергнувшись репрессиям, сетует князю на свой подневольный удел, – всего лишен, ибо огражден страхом гнева твоего, как оградой прочной. От него и далее все строптивые авторы были так или иначе утеснены от власти, а прочие в разной степени урезонены.

От Тредиаковского до Державина положение поэта в обществе было обусловлено лояльностью его музы. Однако самоопределение словесности входило в противоречие с самодержавием власти: чем сложнее становилась система государства и крепче утверждалась основа общества, тем сильнее чувствовалось напряжение. В периоды возрастания влияния литературы на умы современников активизировались купля и травля литераторов. Свободное слово или заключалось в кавычки, или затворялось в скобки. Так или иначе, словесность отстранялась от власти над действительностью. В этой отстраненности писатель надеялся обрести покой и волю. Как положил для себя Пушкин –

Зависеть от царя, зависеть от народа –

Не все ли нам равно? Бог с ними. Никому

Отчета не давать, себе лишь самому

Служить и угождать; для власти,

    для ливреи

Не гнуть ни совести, ни помыслов,

    ни шеи…**)

В высшей точке влияния литературы на общество зиждется образ Льва Толстого. Вот уж кто не прогнулся под мирскую власть, прогибаясь под тяжестью мира! Это едва ли не единственный случай в нашей истории, когда сила слова возобладала над словом силы. За это чудо яснополянский гений был возведен в праведники – и произведен  в еретики.

Для властителей дум соблазн славы был соразмерен третьему искушению Христа: обрести авторитет за счет утраты суверенитета. Кто шел на соглашение, убеждался, что чудеса дьявола суть ловушки на человека, – ибо слава без чести хуже, чем срам без греха.

Благие намерения, как известно, ведут в ад. Зная об этом, подвижники слова, тем не менее, в избранном большинстве своем руководствуются лучшими побуждениями. Что редко дает им душевное удовлетворение. Не говоря уже о материальном благополучии. Обыкновенная история родной литературы в плане агиографии читается как апокриф – хождение русской камены по мукам творчества. И все же те, кто следует своему призванию, идут тем же путем. Стараясь попасть в нужное место в нужное время.

Но где место поэта в мире, разодранном враждой между неправыми и недобрыми? Каким должен быть его неторный путь между крайностями рабства и бунта? Судорожные попытки найти консенсус, чтобы удержаться в жизни и остаться в литературе, характерные для литературных биографий новых российских классиков, обусловлены обстоятельствами места и времени. Вот поэтические выражения искомого компромисса, предложенные великими современниками.

• Цветаева: двух станов не боец: судья – истец – заложник…

• Ахматова: я была тогда с моим народом, там, где мой народ, к несчастью, был…

• Мандельштам: я должен жить, дыша и большевея…

• Пастернак: хотеть, в отличье от хлыща в его существованье кратком, труда со всеми сообща и заодно с правопорядком…

Так или иначе, режимная власть репрессировала каждого из великих современников. Однако их самопожертвование выкупило словесность из идеологического заточения.

Выводы из экстремального опыта советской жизни со временем отформатировались в поведенческие стандарты. На последнем этапе советской действительности система отношений поэт и власть как-то устаканилась. Если персонифицировать модусы взаимодействия, можно обозначить их знаковыми именами.

1. Соглашение – Рождественский

2. Отрешение – Ахмадулина

3. Отчуждение – Бродский

4. Сопротивление – Галич

Варианты 1 и 4 представляют ангажированность; варианты 2 и 3 – изолированность. Каждый был вынужден искать свое место в литературе, руководствуясь одним из этих направлений. Конечно, в жизни все сложнее, чем выходит по схеме. Соглашение допускало две тактических возможности: адаптацию или мимикрию; сопротивление могло проявляться как вольнодумство или диссидентство. В повседневной действительности оставалось пространство для маневрирования. Стратегия Евтушенко – менять позиции в зависимости от конфигурации событий. Стратегия Вознесенского – не занимать позиции.

Конец социализма, помимо развала государства, ознаменовался распадом общества. Новая форма социума поражала воображение зияющим отсутствием символической структуры. В литературе это проявилось особенно наглядно. В разрыв действительности, обнаруженный и обговоренный словесностью, хлынула грязная реальность. И тот, кто оказался в этом бурном потоке, позже поименованном мейнстримом, мог бы сказать о себе словами библейского персонажа, пытавшегося уклониться от исполнения своей миссии: объяли меня воды до души моей… ***)

Усердие, превозмогающее рассудок

Там, где нарушаются условия хранения органических вещей, заводится плесень. Плесень в сыре может придавать пикантность, ценимую гурманами. Плесень в хлебе делает его непригодным для еды. Когда, говоря высокопарно, плесенью заражается пища духовная, национальному организму грозит нравственное отравление. Идеология нигилизма, подобно идейной плесени, распространяется вширь и проникает вглубь современного культурного пространства, отравляя дух времени миазмами цинизма. Модным трендом российского постмодернизма становятся провокационные акции, связанные с пародированием ритуалов и поруганием символов. Примеров тому тьма.

Все, что есть в стране живого, как может, противится смертельному мороку. Значительная часть национальной элиты в ожидании державного возрождения рассчитывает на интенсификацию религиозного сознания. Что вызывает большие сомнения. Возможность возобновления символического ресурса вне культурного ренессанса не более чем благочестивая иллюзия. То есть попытка переложить ответственность за судьбу страны на божий промысл.

Надежда на чудо не может быть парадигмой национального единства. На Бога надейся, а сам не плошай. Как говорил Толстой, делай что должно, и пусть будет что будет. Именно так, в должном направлении, вопреки рынку и наперекор конъюнктуре, продолжается великое делание русской литературы. В творчестве Ольги Седаковой, Валентина Курбатова, Алексея Варламова, Евгения Водолазкина чистая струя христианской традиции входит в течение современности родниковой жилкой живой воды. (Конечно же, есть и другие, – но меня, закоснелого агностика, берут за душу эти авторы).

Однако в широком культурном пространстве идейная перезагрузка словесности сопровождается откровенной профанацией сакрального и циничной фальсификацией символического. Особенно откровенно фарисейство процветает по окраинам литературы. Каким образом проявляется коррупция в духовном смысле? Когда ангажированный автор, руководствуясь собственным интересом, меркантильные побуждения позиционирует как высшие соображения. Не стесняя своего рвения ни этическими нормами, ни эпистемологическими понятиями, ни эстетическими критериями.

В первой главе культового романа Михаила Булгакова, в знаменитой сцене на Патриарших прудах, обсуждается поэма об Иисусе Христе, написанная расторопным литератором Иваном Бездомным в рамках атеистической конъюнктуры. Такое время было на дворе – безбожное… Очертил Бездомный главное действующее лицо своей поэмы, то есть Иисуса, очень черными красками. Трудно сказать, что именно подвело автора – изобразительная ли сила его таланта или полное незнакомство с вопросом, по которому он писал… ****) – но работа была забракована редактором. Ибо была произведена с усердием, превозмогающим рассудок. К сожалению или к счастью, поэма до нас не дошла. Поэтика, однако, сохранилась. Рвение литераторов, рвущихся к успеху, переменило вектор, но не поменяло фактор. Поэты снова пишут о Христе – с тем же невежеством и с тем же бесстыдством. Следуя актуальной конъюнктуре. Вот характерный пример. Один из орловских литераторов, успешный при всех режимах, нимало не сомневаясь в себе, взялся за поэтический переклад Евангелия. Имя его неважно; для аллегории дадим ему псевдоним Иван Бездарный. Вот как он описывает чудо с воскрешением сына вдовы.

Это было в городе Наине,

Плач стоял – вспухала голова.

Безутешно плакала о сыне

Возле гроба свежего вдова.

У бедного читателя, конечно, тоже вспухает голова от таких художественных изысков. Но это только цветочки красноречия. Главное – мораль!

Сын воскрес, как заново родился.

Лица всех улыбками цвели.

Какая прелесть! Правда, у Луки сказано, что всех объял страх, – что, конечно, достовернее – но с улыбками умилительнее. А далее случилось вот что –

 «Господи», – народ перекрестился,

Поклонился низко до земли.

Как же, прости, Господи, народ мог перекреститься, то есть совершить крестное знамение, являющееся ритуальным жестом христианского благочестия, до распятия Христа – до того, как крест стал сакральным символом вероисповедания! Самое скверное, что это бездарное безобразие никого нимало не смущает. Более того, вызывает одобрение. Автор данного опуса удостоен главной областной книжной премии «За литературное мастерство». Что совсем нехорошо, эта благочестивая белиберда была благословлена епархиальными властями, издана массовым тиражом и роздана по приходам.

Этот казус не стоил бы особого внимания, если бы он не выражал опасной тенденции. Литература в провинции, оставленная без критического надзора, становится провинциальной литературой, перенасыщенной банальной лирикой и патриотической риторикой, нарочитой задушевностью и натужной духовностью. В этом словесном производстве довлеет злосчастное сочетание паразитизма и фарисейства, которое, претендуя на идеологическое лидерство, разъедает цинизмом духовные скрепы нашего общества, о необходимости которых говорят власти предержащие. Никакие кощунства и провокации не разрушают так структуру общества, как фальсификация ценностей. Пока услужливые дураки и ушлые умники занимаются духовным окормлением народа и нравственным воспитанием населения, ничего хорошего, увы, ожидать не приходится.

Ручейки пустосвятия и суесловия, сами по себе ничего не значащие, множатся и вливаются в господствующий дискурс, и бурный поток мертвой воды растекается по каналам массовой коммуникации, промывая слабые мозги нищих духом.

*) Сергей Аверинцев «Как все ценное, вера – опасна».

**) Александр Пушкин «Из Пиндемонти».

***) Книга пророка Ионы: 2; 6.

****) Михаил Булгаков «Мастер и Маргарита»

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям