Орелстрой
Свежий номер №44(1245) 06 декабря 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

03.07.2015

Все уже сказано. Все уже сказано, а если что не обговорено, значит, оно и не стоило того. Что зря языком чесать и слова попусту тратить? Однако разговор всех обо всем продолжается – и будет продолжаться, пока основным средством человеческой коммуникации является вторая сигнальная система. То есть речь. Напрасность и неотвратимость словесности свел воедино один меланхоличный критик: Все уже сказано, но поскольку никто не слушал, приходится говорить снова и снова. *) И мы говорим снова и снова … И пишем еще и еще… О чем? Обо всем. О том, что держим в уме, и о том, что лежит на сердце; о том, что лезет на глаза, и о том, что попадает на язык. Скажем, одному из персонажей Льюиса Кэрролла казалось важным и нужным поговорить о башмаках и сургуче, о королях и капусте. Список может быть продолжен как угодно.

Однажды в разговоре с Короленко Чехов сказал к слову: – Знаете, как я пишу свои маленькие рассказы? Вот. Он оглядел стол; на глаза попала пепельница. – Завтра будет рассказ «Пепельница». На следующий день рассказ был готов. Сто лет спустя Иван Рыжов сделал то же самое: на спор с собой написал краткий рассказ с тем же заглавием. Грустный такой… Смутная связь ассоциаций, развеиваясь сизым дымком над старинной серебряной пепельницей, вывела автора на тему смерти. Понятно, почему. Что есть пепельница, как не содержательница пепла, то есть урна с прахом? Пепел, мертвое вещество, в символическом плане означает конец всякой надежды. Хотя… а вдруг из пепла нам сверкнет алмаз? **) Вот мы и роемся в прошлом: а вдруг?

Соревнуя Рыжову, я начинаю сочинять вариацию на ту же тему, пробуя из пепельницы выбрать фабулу… [Хмурое утро? именно! пепельный фон дает нужную тональность… неудачный человек неохотно просыпается: ничего хорошего его сегодня не ждет; он перебирает (с похмелья?) окурки в пепельнице; выбрав сносный, закуривает, морщась от отвращения – и вдруг, сдерживая дрожь в пальцах, обнаруживает на фильтре следы красной губной помады – ?!] … И тут я понимаю, что у этого сюжета нет перспективы: акт курения во всех видах искусства подлежит запрету. Хорошо, что Чехов и Рыжов успели отписаться до того, как наше человеколюбивое правительство свое неодобрение вредных привычек возвело в ранг государственного закона. Впрочем, об этом неадекватном действии власти уже все сказано – в диапазоне от пафоса до сарказма.

Все уже сказано, но когда задумываешься над простыми вещами, понимаешь, что вокруг них наговорено много лишнего, – а по сути они так и остались вещами-в-себе. Каждое высказанное мнение отслаивается от действительности как капустный лист от кочана, – но под каждым истолкованием обнаруживаются новые уровни интерпретации, и никому не удается разобрать кочан до кочерыжки, то есть разъяснить феномен до ноумена. В философии такая семантическая аналитика называется герменевтикой. То, чем я занимаюсь как писатель, я назвал бы герменевтикой обыденного сознания. Если кто назовет это ерундой, я не стану возражать. Стоит ли спорить из-за ерунды?

Как-то на дороге в редакцию, пройдя мимо пары сограждан, куривших в неположенном месте, я услышал за спиной реплику вполголоса: понес очередную графоманию… Вот она, слава! – подумал я, исполнившись мрачной гордости.

О вздорные резонеры, мастера злословья, – что ж вам все неймется! Казалось бы, в чем проблема? Не по душе – не слушай; не по уму – не читай; так ведь нет! читают, да еще как въедливо, как придирчиво и пристрастно: чтобы поддерживать в душе темный жар смутной неприязни… Когда встречаешься с немотивированной враждебностью, не стоит напрягаться, а тем более втягиваться в конфликт. На всех не угодишь, –  и не надо никому угождать. Я говорю себе: нужно относиться к жизни философски; ты же не червонец, чтобы всем нравиться. Пора уже привыкнуть к превратностям публичности.

Как писатель, я, конечно, хотел бы (что лукавить!) быть известным. Но быть популярным… нет, не хотел бы. Известность – когда о тебе знают люди, которых ты не знаешь, – но смысл того, что ты пишешь, проявляется только в их прочтении. Популярность – когда тебя узнают люди, которым не интересно то, что ты предъявляешь к сведению, но любопытно, что ты сам из себя представляешь. Известность проходит по ведомству Мнемозины, богини памяти, а популярность – по ведомству Фамы, богини молвы. Разность признания я имел возможность почувствовать на себе.

Однажды незнакомая дама, приятная во всех отношениях, в кулуарах культурного мероприятия выразила восхищение моими стихами – с оговоркой, что столь же трепетные чувства она испытывает к творчеству другого орловского поэта… Из чего следовало, что дама не читала ни меня, ни его, а если что и знала о нас, то понаслышке – поскольку наши стихи как поэтические факты исключали друг друга, и наших пегасов в одну упряжку впрячь никак не можно.

Известность обязывает, популярность порабощает. Если беспричинная агрессивность удручает, то бессодержательная заинтересованность обескураживает. А неуверенность так же вредна для автора, как и самоуверенность. Мысль, потерявшая целенаправленность, растекается по древу желания. Хочется что-то сказать, а сказать нечего: все уже сказано. И тут кончается искусство ***) – и начинается поточное производство словесных изделий по отработанной технологии: банальность + пафосность = изящная словесность. Слова, слова, слова…

Все уже сказано, но не все промыслено. Да и то, что вроде бы продумано до конца, не худо бы передумать. Кажется, жизни на это не хватит. Может быть, только после смерти автора, когда его слова освобождаются от кавычек личности, становится понятно, что он хотел сказать на самом деле.

Кстати, об авторском праве на интеллектуальную собственность. Согласно методологическому принципу рецептивной критики, для правильной интерпретации текста индивидуальность писателя должна быть устранена из анализа произведения; мэтр постмодернизма Ролан Барт отформатировал эту концепцию в дефиницию смерть автора. Страшное дело! Представил себе, как литературный критик на похоронах литератора не только свидетельствует смерть автора, но и со злорадным удовлетворением констатирует, что покойник и в гробу-то как следует лежать не может. И когда неутешные читатели начнут плакать и рыдать, помышляя смерть, бесстрастный критик отойдет в сторону – покурить в свое удовольствие, стряхивая пепел в урну…

Быть критиком

О, эта великая философская тщета! – философское отношение к жизни… Послушание философа в том, чтобы на празднике жизни быть трезвым. Когда все теряют голову, впадая в патетику или в панику, и действительность приходит в негодность, кто-то должен сохранять самообладание и разумение – и оставаться на связи сознания и бытия.

Основным методом философского исследования является критика. Без критики нет иерархии сущего. Без шкалы приоритетов нет порядка вещей. Однако критика, как и риторика, в некотором смысле есть наркотики разума, и настроенность на скепсис или пафос незаметно для мыслящего может стать пристрастностью.

Быть критиком – занятие завидное: ведь правду говорить легко и приятно. Особенно приятное занятие – указывать на недостатки. Основной инструмент критики – указательный палец: указал, погрозил – и пусть теперь указанные факты оправдывают свое содержание. Мавр сделал свое дело; мавр может почивать на лаврах, сорванных с нерасторопного автора.

Быть критиком – дело беспроигрышное; работа, как говорится, не бей лежачего. (Хотя ортодоксальный критик и лежачего не обойдет – пнет походя.) Чем критик бездарнее, тем он беспощаднее. А есть еще критики специального назначения: если дошло до них, значит, слово и дело находятся в состоянии открытого конфликта.

Если художники расположены к самоедству, критики склонны к самодурству. Критик – лицо важное, но не ответственное; он со всех взыскивает, а с него спроса нет. И обжаловать его суждение невозможно, потому что оно по сути своей необязательно. Особенно недоказуемы оценочные высказывания относительно актуальных явлений искусства. Все репутации, не снискавшие расположения критика, подлежат дискредитации. Расставляя художников по отведенным местам, критик уверен, что он творит историю искусства. Как всякая власть, критика предрасположена к превышению своих полномочий. Дай только волю…

Перечитываю написанное и чувствую, что философская установка, заявленная в начале рассуждения, к его концу утратила семантическую устойчивость. Не судите, да не судимы будете! И все же… Если не сравнивать вещи по значению, как же тогда очистить действительность от фикций? И как, скажите на милость, в общем загоне отделить козлов от агнцев, а тем более от волков? Ох, нелегкая это работа! – тащить самого себя из вязкого болота, в которое просачивающиеся сомнения превращают почву под ногами…

О мухах и причудах судьбы

Лучшие книги, написанные после классики, отличаются от хороших нарушением канонов жанра. Это обусловлено тем, что общие места, облюбованные популярными авторами, со временем заполняются пустословием. Но только то, что написано не на потребу публики и не на злобу дня, расширяет наше внутреннее пространство.

Среди книг, прочитанных в последнее время, одна порадовала меня особенным образом. Фредрик Шёберг «Ловушка Малеза, или О счастье жить в плену необычной страсти, о мухах и причудах судьбы». Автор этой книжки, шведский энтомолог, рассказывает обо всем, что интересно ему самому, и мысли в его голове роятся совершенно свободно – словно его любимые мухи-журчалки, подделывающиеся в природе под другие виды насекомых. Вся штука в том, чтобы знать и любить то, о чем пишешь. И не заботиться о литературных трендах и издательских форматах.

В эпиграф книги вынесена фраза гватемальского писателя Августо Монтероссо – парадокс в манере Кортасара и нонсенс в духе Хармса: мухи лучше людей, за исключением женщин. Прелесть книжки в том, что ее целесообразность представляется бесцельностью. А может, наоборот. Эссе о мухах и о тех, кто ловит мух, похоже на литературную приманку для взыскательных читателей, до отвращения пресыщенных мировыми бестселлерами и шедеврами постмодернизма. Это текст иного рода. Как уверяет автор, Рассказ мой местами будет повествовать о другом. О чем именно, я не знаю. В некоторые дни я убеждаю себя в том, что моя задача – поговорить об искусстве ограничивать себя и о счастье, которое оно способно дарить. Другие дни оказываются мрачнее, будто повсюду зеркала, а я стою под дождем в очереди перед лагерем нудистов-интеллектуалов, приверженцев литературных откровений. Посиневший от холода. Не знаю, как вам, а мне захотелось пригреть автора. Что я и сделал, с теплым чувством прочитав книгу от начала до конца. Спрашивается: для чего я привожу вышеизложенную цитату? По двум нижеуказанным мотивам.

1. Чтобы дать повод посочувствовать автору, взявшемуся за безнадежное дело избавления литературы от литературности, – и лишний раз прочувствовать самому, как трудно быть одновременно оригинальным и откровенным.

2. Чтобы читатель, настроенный к автору критически, вошел в его обстоятельства и, может быть, отнесся снисходительнее к попыткам грустного фокусника сохранить свои иллюзии. Тем более что этот ловец мух, непохожий ни на кого из наших известных писателей, так похож на каждого из своих неизвестных читателей.

Сценки

– Ах, какой чудесный ребенок! Просто ангелочек! Ангелочек пукнул и улыбнулся…

* * *

– Помнишь, какое славное лето было в тот год, когда мы поженились…– спрашивает мужа жена, настроившись на лирический лад. – Не помню… пьяный был.

* * *

– Алкоголизмом не страдаете? – спрашивает терапевт пациента, с подозрением прощупывая печень. – Нет, нисколько! Сколько себя помню, всегда пил с радостью.

* * *

– Ну, как самочувствие? Помогают назначения? – с наигранным оптимизмом спрашивает врач больного. – Спасибо, доктор! Очень даже помогают; помирать стало легче…

* * *

– Каким прекрасным человеком был усопший, знали только его родные и близкие! Родные и близкие старались прятать глаза; им было совестно за оратора.

*) Реми де Гурмон «Книга масок».

**)  Циприан Норвид «Пепел и алмаз».

***) Борис Пастернак «О, знал бы я, что так бывает…».

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям