Орелстрой
Свежий номер №32(1236) 13 сентября 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

06.02.2015

Люди или нелюди? реквием по homo sapiens. В московском издательстве Ад Маргинем Пресс вышла всемирно известная и всемерно обруганная дилогия Курцио Малапарте – «Капут» и «Шкура»: романы, написанные соответственно в 1943 и 1949 году. Это книги из числа тех немногих, которые обязательны к прочтению в курсе сравнительного человековедения. Эти книги не решают вопроса о принципах гуманизма, но ставят его ребром: кризис человечности, случившийся в цивилизованной Европе в минувшем веке, не может завершиться мирным соглашением с тем, что случилось.

 

Итак – Малапарте. Впервые это имя я встретил полвека тому назад под эпиграфом к роману Армана Лану «Когда море отступает»: Я не знал, что для тех, кто сражался, война никогда не кончается. Я задался вопросом – кто же автор этого тревожащего афоризма? Ни один из советских словарей о нем ничего не знал и знать не хотел. Теперь понятно, почему. Бывший анархист, фашист и коммунист, Малапарте был смелым и умелым обличителем анархизма, фашизма и коммунизма. Европеец до мозга костей, он похоронил в себе Европу – и устроил литературную тризну по ее прогрессивным иллюзиям и садомазохистским грезам. Он стал героем своего горя. И его хроникером.

Кстати, Малапарте – это псевдоним; это антоним к Бонапарте: имя, взятое на себя Куртом Эрихом Зукертом, немцем по отцу и итальянцем по матери, переводится как злая доля. Космополит из потерянного поколения, в Первой мировой он сражался против немцев в рядах французской пехоты. По фронтам и тылам Второй мировой Малапарте прошел как офицер итальянской армии (сначала фашистской, потом антифашистской). Из того, что он пережил, вышли скандально знаменитые книги, смущающие европейское самомнение… как пятно крови на белых одеждах идеального образа.

*

Французский писатель Веркор в тот же период нового средневековья (то есть в середине ХХ века) написал книгу под заглавием «Люди или животные?», где в художественной форме попытался понять – с чего начинается человек как homo sapiens? Малапарте в своих книгах (то ли романах, то ли мемуарах) пытается понять – где кончается человек как одушевленное существо? Фашизм обнажил злокачественный процесс в обыденном массовом сознании, исподволь разъедающий его духовную основу; обыкновенные фашисты – фактические оборотни: нелюди в человечьей шкуре.

Вот задача, которая ставится в тексте дилогии: если из человеческого облика вычитается образ божий, что получается в ответе? Остается ли это нечто человеком или надо искать ему другое определение? И еще: кто эти некто – они или мы? Страшнее всего в книгах Малапарте догадка, что в преступном действии мировой истории все являются вольными или невольными соучастниками. Хождение человека по мукам похоже на хождение по замкнутому кругу...

Конечно, после Достоевского никакая правда о наших душевных потемках не будет откровением – как после Кафки трудно удивиться абсурду нашего существования. Но тема Малапарте не психология и не социология, а антропология: самоопределение человека в мире как самооправдание – если оно еще возможно.

*

Образы извращений человеческого начала выглядят особенно гротескно, когда они сопоставлены с природной гармонией божьего мира. В мастерстве словесного пейзажа Малапарте достигает вершин экспрессионизма. В природе, ставшей ареной истории, все так прекрасно устроено… романтическая открытость привольной степи и готическая таинственность хвойного леса, модернистская прозрачность северного ландшафта и классическая живописность южных пейзажей – все чудно! все хорошо! жить бы и радоваться… а приходится мучиться и умирать.

Европа охвачена бредом и захвачена страхом. В городах концентрируются миазмы зла. Варшава и Рим, Берлин и Белград, Париж и Хельсинки, прекрасные европейские столицы, средоточия духовных и материальных ценностей, проникнуты смертной тоской, отравившей дух эпохи… и поражены макабрическим маразмом. Мрачное и жуткое в ледяном огне саркастического пафоса намертво сплавлено с жалким и комичным – по старой формуле трагифарса… только вот смех истерический, а слезы кровавые. В этой «Дьявольской комедии» автор является также персонажем; Малапарте не Данте, а Вергилий – проводник читателя по тем кругам преисподней, в которых он сам прописан. С некоторыми из заправляющих адскими муками чертей автор на короткой ноге – они допускают его в свой круг, чтобы он мог лично убедиться в банальности зла. Не так страшен черт, как его малюют – особенно в голом виде. Вот как Гиммлер в бане: Пот стекал по его выступающим скулам и по всему лицу, на котором близорукие глаза без очков отблескивали белесым неясным светом, как глаза рыбы… Руки он держал на коленях, как наказанный школяр. Из-под рук выглядывал небольшого размера розовый и дряблый живот со странно выпуклым пупком, казавшимся на фоне нежно-розовой плоти хрупким бутоном розы, – это был детский пупок на старческом животе. И это – князь мира сего?! Жалкая и ничтожная личность, получившая власть убивать и мучить, олицетворяет ужасное убожество европейского фашизма. Тем позорнее расчеловечивание, что организовано оно не ницшеанскими сверхчеловеками, а такими вот недотыкомками.

Что же за тварь такая – человек?! Что в делах его может свидетельствовать в его пользу? Только культура. Музыка и архитектура, картины и книги оправдывают человека как такового от обвинения в тотальной бесчеловечности. Однако если в триаде Красота – Правда – Благо не достает блаженной ипостаси, рушится и эта надежда.. В одном эпизоде рассказчик, имеющий возможность видеть фашистскую элиту в интимной обстановке, с отвращением и отчаянием слушает, как палач Варшавы Франк в захваченном президентском дворце играет прелюдию Шопена: звуки прелюдии, такие чистые, такие легкие, летели в теплом воздухе, как пропагандистские листовки, сброшенные с самолета… чувство стыда и неприятия жгло мне лоб. Увы, ни одно произведение искусства не защищено от злонамеренной интерпретации. Все может подвергнуться насилию – даже то, что нематериально. На что же надеяться реальному миру?

*

Одним из символических ключей к страстям по Малапарте стала метафора черного ветра. Явление его в тексте стоит пространной цитаты. День умирал, солнце опускалось в землю далеко на краю горизонта. Последний его луч, розовый и прозрачный, касался верхних веток белых берез; в тот грустный час, когда умирает день, я и увидел впервые черный ветер. Он был как черная тень, как тень черной лошади, которая бредет неизвестно куда по степи, то осторожно приближаясь к селу, то, словно испугавшись, удаляясь от него. Что-то похожее на крыло ночной птицы касалось деревьев, лошадей, собак, бродивших вокруг села, все сразу темнело, окрашиваясь в цвет ночи. Голоса людей и животных казались обрывками черной бумаги, летающими в розоватом закатном воздухе. Я направился к реке – вода была черная и густая…

Это было на Украине летом 1941 года. Словно в кошмарном готическом сне, автор (скорее, его герой) въезжает в темный лес, где по деревьям вдоль дороги распяты местечковые евреи. Там были пригвожденные к стволам деревьев люди с раскинутыми крестом руками, их ноги были прибиты к стволам или привязаны стальной проволокой, охватывающей лодыжки. Одни склонили головы на плечо, другие – на грудь, третьи смотрели вверх, любуясь восходящей луной… белая холодная луна выходила из лона земли и зависала в небе, освещая бородатые лица, черные глазницы, распахнутые рты, изувеченные члены распятых людей. Герой (или все-таки автор?), не уверенный в реальности происходящего, как будто общается с ними (живыми или мертвыми?) – но единственное сострадание, которое соглашаются от него принять распятые – соучастие в убийстве: если ты добрый христианин, прекрати наши мучения, добей нас…

Антитеза Голгофе, устроенная фашистами, ставит под вопрос основной принцип диалектического синтеза: как сможет европейская история, мотивированная христианством и совращенная фашизмом, преодолеть свою духовную шизофрению – развести внутренние пространства одухотворенности и одержимости? Ответа нет.

Пока европейское самосознание, утратившее свои иллюзии, пребывает в прострации, роль мирового нравственного тренда берет на себя американская мечта. Малапарте, несмотря на свою искреннюю благодарность заокеанским освободителям, не обманывается в целенаправленности их миссии. Я люблю американцев, потому что они добрые христиане… потому что они верят, что только они безупречны, а все прочие народы бесчестны, в большей или меньшей степени. Теперь мы, те самые прочие, имеем возможность удостоверить пророческую точность этого сарказма.

*

То, что происходит в мире в наши дни, по образу и подобию своему начинает опасно напоминать состояние взаимного озлобления, предваряющее переход к всеобщему раздору. Разложение прежнего правопорядка отравляет сознание европейцев миазмами зла. Призрак бродит по Европе, призрак фашизма. Мы думаем, что повторение прошлого невозможно. Ну, не мы первые так думаем. Этому наивному заблуждению подвержены все, обреченные в жертву времени. Все, что не удается изжить в сознании, с роковой неотвратимостью повторяется в истории. Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги своя. *)

По европейскому горизонту снова кружит черный ветер, в котором угар проигранных сражений и гарь сожженных городов, чад факельных шествий и смрад лагерных крематориев. Как шагающий на ощупь незрячий человек обласкивает воздух и ощупывает простертыми руками предметы перед собой, так и черный ветер, слепой, не видит, куда идет: то коснется стены, то ветки, то человеческого лица, берега или горы, оставляя в воздухе и на предметах черные отпечатки своих нежных прикосновений. Тем, кто размахивает флагами, торя в воздухе эпохи дорогу злому ветру, следовало бы помнить древнее проклятие, за тысячи лет не потерявшее своей силы: Так как они сеяли ветер, то и пожнут бурю. **) Малапарте не об этом. Но и об этом тоже.

То, что делает эту дилогию предельно человечной, несмотря на ее мучительную и мрачную антропологическую концепцию – художественная выразительность суровой прозы. Пока люди не потеряли представления о прекрасном, ужасное не сможет извести в людях доброе начало. Автор сохраняет веру в то, что красота спасет мир. Потому что перед видом поруганной гармонии человеку разумному свойственно стыдиться своего соучастия в насилии, совершенном над сущим. В этом стыде наша надежда. Как сказал современник Курцио Малапарте американец Уильям Фолкнер, – я отказываюсь принять гибель человека… я верю, что человек не только все перетерпит: он восторжествует.

Прислушайтесь к лейтмотиву времени: сквозь надрывные рыдания реквиема пробиваются мажорные аккорды оды к радости. Нет, в прениях о гуманизме человек еще не сказал своего последнего слова!

*) Екклесиаст: 1; 6.

**) Книга пророка Осии: 8; 7. 

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям