Орелстрой
Свежий номер №32(1236) 13 сентября 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

19.06.2015

Не хлебом единым этюд о еде. Как много прописных истин превратилось в обыденной речи в расхожие банальности, которыми восполняется нехватка мыслей! Если вам нечего сказать по сути дела, скажите назидательно: не хлебом единым жив человек, – и оппонент охотно признает вашу правоту… мысленно продолжив суждение по другую сторону запятой: – а еще маслом и медом, мясом и рыбой, чечевицей, рисом и гречкой, овощами и фруктами, разными макаронами, творогом и сыром, лобстерами, устрицами, трепангами, трюфелями… – и так далее, в меру своей испорченности благами цивилизации. Тут есть о чем поговорить. Лучшие собеседники – сотрапезники.

 

В международном календаре тематических мероприятий два дня отведены проблеме питания. Первый – Всемирный день продовольствия, отмечаемый 16 октября. Цель его – укрепление солидарности в борьбе с голодом, недоеданием и нищетой. А в пару ему выделен День отказа от излишеств в еде, назначенный на 2 июня. Так сказать, день борьбы с объеданием. Альтруисты всех стран призывают всех людей доброй воли, толстых и тонких, сесть за круглый стол, чтобы преломить хлеб наш насущный таким образом, чтобы всем хватило – и никто притом не съел лишнего. Божеское дело! Жаль, безнадежное. Сытый голодного не разумеет. И даже не внимает ему. Он занят. Он переваривает то, что съел. И раздумывает, что бы еще съесть такое…

* * *

Горечь и сладость бытия в начале существования ощущаются буквально, вкусовыми сосочками младенческого языка. Лишь потом гастрономические характеристики становятся риторическими критериями качества жизни. Может быть, где-то на заиленном дне души, во тьме бессознательного, среди прочих реликтов начальной поры еще хранится вкус материнского молока, – но цензура разума не пропускает в сознание грезы о райском блаженстве. Детские сны отражают томление плоти. Но это совсем не то, о чем вы подумали, наслышавшись пошлостей по Фрейду, а естественное желание тела насыщаться и наращиваться. Маленький человек все тянет в рот и пробует на зубок: так он получает начальное знание о природе вещей. Что это такое? Надо лизнуть и куснуть, чтобы познать сущее на вкус и чутким языком понять различия между добром и злом. Что такое хорошо? Слюнки текут. Пальчики оближешь. Язык проглотишь. А что такое плохо? В рот не возьмешь. Сплюнуть хочется. С души воротит. Пищевая традиция – это первичная национальная этика. Скажи мне, что ты ешь, и я тебе скажу, кто ты. Вкус – это человек. Вкус вырабатывается раньше, чем стиль.

Я осторожно и бережно вытягиваю из забвения зыбкие образы былого. Гамма вкусов, которая разыгрывалась день за днем под нёбом моего детства, составлена из отдельных воспоминаний, привидениями еды тающих на языке. Две гастрономические крайности, полюса наслаждения и отвращения, обозначены в ней вкусовыми аккордами липового меда и рыбьего жира. А между ними меню длиною в жизнь.

С чего начинается ретроспективная трапеза? Что поставить на стол первым блюдом? Сестра, отозвавшись (e-mail) на предыдущее рассуждение о хлебе нашем насущном, пишет: помнишь общий коридор, три керогаза с огромными сковородами жарящейся картошки? Вот ее-то я и почитала за настоящую еду… Жареная картошка срабатывает как катализатор воспоминаний – как у Пруста пирожное «Мадлен». Помню, как сейчас. О, этот скворчащий звук! О, этот одуряющий запах! Такой картошки, какую мог нажарить отец – тонкими ровными ломтиками с хрупкими  коричневыми корочками (рыженками), – я больше не едал никогда. Общий коридор – это из нашего коммунального жилья в Болхове. А до того у нас был свой дом, и при нем подсобное хозяйство…

На окраине маленького городка, затерянного посреди смешанного леса, во время оно у нас был свой клочок земли. Обустраивая его, отец купил сруб и поставил дом на две комнаты, а на участке разбил сад и огород. Земля была неважная, но родители (с нашей посильной помощью) возделывали ее, как могли. Это была трудная, но хорошая жизнь. В летних сумерках после прополки и полива от огородных грядок пахло так свежо и остро, что усталость казалась радостью… разрешение схрупать редиску или огурец с ломтем черного хлеба, сидя на ступеньках веранды, было нам заслуженной наградой. Обжившись, родители завели домашний скот: корову и свинью. В провинции так жили тогда многие. Хлев скотине отец построил сам. Интеллигент в первом поколении, в свободное от умственной работы время отец запросто мог делать все, что положено уметь мужику. Так мы пережили тощие годы. Быт устоялся. Но не устоял…

Кризис наступил, когда пришло время зарезать свинью. Мать ходила растерянная и нервная; отец ярился и хорохорился. Пригласили профессионала: помню, как мрачный мужик пробовал пальцем сточенный немецкий штык перед тем, как приступить к делу… помню душераздирающий визг и потом влажный всхлип в темной глубине закрытого сарая. Отец, повидавший на войне всякого, тут дал слабину… А после мы продали корову, потом дом и уехали в другой город. Видимо, незаметно для себя родители, выходцы из пастушьих династий, утратили навыки пасторальной жизни. Все последующие годы мы жили на казенных квартирах и еду покупали в магазинах.

Но это потом. А бедное детство в избушке на краю леса помнится простыми радостями. Лето помнится ягодами и грибами, которых хватало на всех. Не столько от ненасытности, сколько из любознательности, мы искали себе пропитание на лоне природы, восполняя нехватку витаминов в повседневном рационе за счет подножного корма. Вездесущие и всеядные, пробираясь по мелколесью и разнотравью, мы рвали и жевали сочный щавель и траву сергибус, кислые яблочки лесного дичка и терпкие ягоды терновника… Гадость какая! Зачем мы их ели?! Но ели же – до оскомины во рту. Клюкву, оборванную по краю болота, запивали железистой водой из речки Ржавки, процеженной сквозь кепку и слизанной с ладони. Другое дело, праздничное – покупные лакомства. Серые конфеты «подушечки» с повидлом внутри. Медовые пряники, пористые на разломе. Яблочная пастила, тающая во рту. Одним из лакомств, излюбленных нами, были кубики концентрата кофе и какао с молоком и сахаром. Рискуя поломать зубы, мы грызли эту спрессованную смесь, стоящую копейки, собирая в ладони просыпающиеся крошки…

Отдельным пунктом вспоминается посылка из Крыма, собранная от щедрот дальней родней. Груши дюшес – податливые плоды величиной в большую электрическую лампочку, растекающиеся по устам липким нектаром. Райские яблоки. Грецкие орехи. Кажется, урюк… или курага? Изюм россыпью. Что-то еще, совсем неведомое – казавшееся купленным на серебряные деньги на сказочных базарах «Тысячи и одной ночи».

Каждодневная еда разнообразием не отличалась. Как и все тогда, по будням мы ели не для радости, а для сытости. Почему-то я решительно не любил сало. И склизкую селедку из бочек. И до сих пор не люблю. Проголодавшись до ужина, перекусывали на ходу. О, фастфуд моего детства, пример гастрономического минимализма – горбушка черного хлеба, политая подсолнечным маслом и присыпанная солью! То, что так легко съедается на ходу, на бегу… А в другой раз, почему-то не забывшийся доныне, мать отрезала толстый ломоть белого хлеба, еще теплого, слегка намазала сливочным маслом, а сверху полила вишневым вареньем, стекающим на пальцы… Я ел, сидя на крыльце дома, и есть мне было радостно – и было весело смотреть, как деловитая пчела возилась в капле варенья, упавшей на деревянный порожек, выстеленный солнечным светом, – и жизнь была насыщена незаметным счастьем. Отчего? Невесть. Чудо детства в том, что оно не ищет смысла в жизни, а исходит из него как из предустановленной гармонии.

* * *

Вскормленный по естественной потребности, я не избегаю соблазнов чревоугодия. Хотя в обыденной еде неприхотлив. Я научился довольствоваться малым в годы непутевой юности, когда обиходным образом еды, помимо обеда в студенческой столовой, оптимизированного до одного блюда, была закуска. Четвертушка черного хлеба, банка кильки в томате и плавленый сырок, в регламенте загула включавшиеся в приложение к бутылке на троих, составляли основу застолья. И это было; и это прошло.

Но что всегда будоражило мое воображение по части пожрать (до обильного, как у собаки Павлова, слюноотделения) – так это чудный чад дачных шашлыков: гастрономический морок, доходящий до глубины наследственной памяти – когда наши пращуры, удачливые охотники, на углях костра обжаривали куски свежедобытого вепря – и жизнь казалась им прекрасной… Правда, по жизни с шашлыками у меня обычно не очень; почему-то мне всегда достаются куски, обугленные с краев и сырые внутри, коварным образом сочетающие в себе жир и жилы – не прожевать и не проглотить без судорожных усилий… А ведь надо еще изобразить на лице чувство глубокого удовлетворения, чтобы не обидеть хозяев, гордых своим щедрым угощением.

Если еды в былые времена было меньше, чем ныне, хлебосольства было больше. Сами ели, что имели, а гостей угощали, чем бог послал. Бог, случалось, благотворил – давал хлеб насущный на сей день сверх рассчитанных нормативов. Не прямо, конечно, посылал, а через посредников. Сестра, в которой родители воспитали чувство ответственности за ближних, жила в секретном городе, где снабжение (по меркам социализма) было приближено к благосостоянию. По разным поводам она отправляла нам посылки, набитые всяческими деликатесами. О, как памятны эти щедрые дары! Копченая колбаса и красная рыба, печень трески в масле и паштет из гусиной печенки, фаршированные оливки и консервированные персики… а еще разные заморские вина: итальянский вермут! кипрский мускат! португальский портвейн «Sandeman», каковой, наверное, сто лет назад смаковали у камина благополучные читатели Диккенса, благонамеренные пожиратели пудингов…

* * *

Национальные традиции породили специфические типажи героических обжор. Великие объедалы мировой литературы – Ламме Гудзак, Санчо Панса, Джон Фальстаф, капрал Балоун – доводили радость еды до художественного преувеличения. С одной стороны, это комические персонажи, персонификации чревоугодия, а с другой – предтечи эпохи изобилия, апостолы благой вести: кушать подано! В разные времена рознятся возможности обжорства, но суть остается неизменной. Душа обжоры подвластна архаическому страху, гнездящемуся в сосущей пустоте обделенного едой тела. Наедайся впрок – неизвестно, что будет завтра.

Голодное воображение питается грезами о земле изобилия. В сказочном царстве за горизонтом действительности текут молочные реки с кисельными берегами. Это в русском фольклоре. А в стране Кокань, обетованном краю европейских дураков, реки, полные вина, огибают холмы, сложенные из окороков и пирогов. Наверное, наши продвинутые дураки, нахлебавшиеся киселя, мечтают получить вид на жительство в той благоустроенной стране…

Многое из того, на что надеялись бедные люди былых времен, сбылось в наши дни. Хотя не совсем так, как хотелось. Эпоха технологических революций сняла тему голода с повестки дня. Решение продовольственной проблемы в параметрах современной цивилизации произвело важное изменение в социальной психологии, отражающее качественно новый уровень развития общества. Впервые в истории человечество наелось. Не все, конечно, сыты, не везде и не всегда. Но в границах развитых стран голодающих практически нет. Безработные Америки и Европы с трудом удерживают наеденное пузо в тесных рамках штанов… Проблема лишних людей осложняется проблемой избыточного веса. За что боролись, на то и напоролись…

* * *

Не хлебом единым жив человек… А все-таки – чем еще? Обратимся к первоисточнику. Не одним хлебом живет человек, но всяким словом, исходящим из уст Господа, живет человек. *) О чем идет речь? Если не сводить мессидж суждения к богослужебной надобности, то в этом завете оглашена главная истина, утверждающая онтологическое достоинство человека: человек выше сытости! **) Это значит, что в иерархии сущего метафизическое начало расположено выше физиологического. Человеческое счастье не в том, чтобы наесться, а в том, чтобы состояться.

Обеспечив организм питанием, человеку надо обеспечить сознание смыслом. Иначе какой же он человек? Разумное существо, не имеющее иного предназначения, кроме собственного существования, суть недоразумение божье. Агрессивный организм, паразитирующий на захваченных в безраздельное пользование ресурсах биосферы и загаживающий планету отходами своей деятельности, вряд ли вправе претендовать на видовое обозначение homo sapiens. Человек – это нечто иное. Суть человечности – это вкус к идеальному. К тому, что насыщает не тело, а душу.

*) Второзаконие: 8; 3.

**) Максим Горький «На дне».

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям