Орелстрой
Свежий номер №14(1218) 26 апреля 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

12.06.2015

Хлеб наш насущный этюд о еде. Ритуальное обращение благочестивого христианина к высшей справедливости (Отче наш еси на небеси) открывается уверением в своей богобоязненности (да святится имя твое), а в плане содержания коротко излагается злоба дня. Что характерно, первым в повестке стоит вопрос о продовольственной безопасности: хлеб наш насущный даждь нам днесь… И только потом поднимаются финансовые проблемы (долги наши), а также вопросы внутреннего порядка (искушения) и обороны от вероятного противника (избави от лукавого). И это понятно. От Адама до майдана мысль о хлебе насущном первенствует в кругу наших забот.

 

Первая историческая ситуация была обусловлена общественным разделением труда: Авель занялся скотоводством и обустройством, а Каин земледелием и братоубийством. Первым негативным следствием неудачного начала человеческой цивилизации стало заклятие на все сельскохозяйственное производство: когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей для тебя. *) С тех пор и доныне грешным человекам, чтобы прокормиться, приходится приспосабливаться к окружающей среде, разными ухищрениями стараясь урвать побольше от милостей природы. В процессе борьбы за существование голодные люди испытывают все сущее на съедобность – таким образом формируя пищевые традиции.

Вкусы разных народов отличаются не менее чем нравы. Чужеземный путешественник, удивлявшийся русским обычаям в XVII веке, о нашем хлебосольстве отозвался так: Московиты не привычны к нежным кушаньям и лакомствам. Ежедневная пища их состоит из крупы, репы, капусты, огурцов, рыбы свежей или соленой… у них имеются хорошие баранина, говядина и свинина, но большей частью они приучены к грубой и плохой пище. Однако они умеют из рыбы, печенья и овощей приготовлять многие разнообразные кушанья, так что ради них можно забыть мясо. **) Да уж; голь на выдумки хитра. Рядовые едоки в повседневном рационе на многое не рассчитывали: не до жиру – быть бы живу. Да и о полезности для организма поедаемой провизии думалось мало и равнодушно, – если думалось вообще: все полезно, что в рот полезло. Эти присловья, уходящие словесными корнями в непроглядную старину, сохранились в живой речи вплоть до наших дней.

* * *

Если в хорошие годы бедные люди ели по надобности, то в плохие – по возможности. Бывало, что возможности сводились к подножному корму; не уродилась рожь – лебеду ели. Как писал наш сердобольный классик, В мире есть царь: этот царь беспощаден, // Голод названье ему. ***) Теперь мало кто помнит эту расхожую цитату. Я помню. Как всякий пожилой человек, я многое повидал на своем веку. С Некрасовым, врать не буду, встречаться не приходилось, но нищих, им воспетых, еще застал на земле. Я помню, как бедные люди подавали бродячим побирушкам куски хлеба – и те брали и благодарили. И шли дальше, куда глаза глядят…

О Русь! проселочная дорога в обетованный край, где текут молочные реки с кисельными берегами… в ретроспективе несчетного множества тощих лет – с незапамятных времен царя Гороха вплоть до коллективизации сельского хозяйства.

Наша страна в плане экономической географии входит в так называемую зону рискованного земледелия. Это значит, как ни поливай землю потом, урожай никогда ни гарантирован. Русские летописи с протокольным лаконизмом отмечают голодные годы, коих в нашей истории было свыше всякого терпения. Вот лишь два характерных примера из тысячелетнего свода бедствий, раскрытого наугад.

1422. Глад был велик по всей Русской земле, на Москве оков ржи по рублю, на Костроме по два рубля. От голода погибло много народу; в Новгороде три скудельницы мертвых наметали…

1601. Тогда в Московском государстве настал голод, какого люди ни прежде, ни потом не знали. Бедняки во многих местах ели сено, солому, собак, кошек, мышей, всякую падаль и мерзость; бывали даже случаи, что люди резали людей и пожирали их трупы…

И много позже, в пору возрастания и процветания Российской империи, помимо регулярного недоедания, привычного для малоимущего простонародья, случались повальные голодания. Неурожай в Поволжье в конце XIX века мобилизовал в помощь голодающим всех способных к состраданию. Через четверть века, в голодном эпилоге гражданской войны, после грабительской продразверстки вымирали села и пустели волости. А еще через десять лет костлявая рука голода сгоняла крестьян в колхозы. Последним тотальным голодом был ненасытный ужас блокадного Ленинграда.

Чистому разуму трудно представить, каким испытанием были для нашего народа сороковые-роковые, когда ужасы войны, муки голода и страхи террора сходились в одной действительности. Вот пример, поразительный по непостижимости. Академик Николай Вавилов, великий биолог, посвятивший жизнь борьбе за избавление человечества от угрозы голода, умер в 1943 году в тюрьме… от истощения. А его соратники, подвижники генетики, умирали от дистрофии в ленинградской блокаде… но не тронули ни зернышка из семенного фонда культурных растений, собранного в многолетних экспедициях по всему миру. Всю суть героических страданий советского народа можно представить в сопоставлении этих фактов. Как жажду в слизанной капле воды. Как голод в подобранной крошке хлеба.

Как писалось в старых романах – а в то же время… А в то же время первый секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) товарищ Жданов, ответственный за положение в городе, страдал от ожирения. Доставляли ему спецрейсами парное мясо и свежие фрукты, как утверждали знающие люди, или он скромно обходился копченой ветчиной и консервированными персиками, это дело неясное – но то, что советская элита ни при каких условиях себя не обделяла заботой, с этим спорить не приходится.

* * *

Большая часть нынешнего населения РФ – выходцы из СССР, и опыт советской жизни – наше наследие. Все, что было, оно наше; и хорошее, и плохое. После войны голодать трудящимся уже не приходилось. Но и сытость была относительной. Характерной особенностью реального социализма были закрытые распределители. Рядовым гражданам не полагалось знать об их существовании. Но все знали, что истинным коммунистам для поддержания здорового духа в здоровом теле полагалось усиленное питание. Так что партийная номенклатура обеспечивалась всем необходимым по привилегированному ассортименту и льготному прейскуранту. Основные потребности остального населения удовлетворялись по остаточному принципу. Того, что оставалось, худо-бедно хватало на всех и мало-помалу перепадало каждому. Жизнь шла ни шатко ни валко – в подвижных пределах прожиточного минимума.

В моих воспоминаниях о том, как и что мы ели в годы застоя, позитивные и негативные коннотации мешаются в непростой ретроспективе жизненного пути. Было по-разному. По реальному ассортименту доступных продуктов можно было отслеживать динамику упадка социалистической системы. Были тучные годы, когда недостатка в еде не было. Я помню семейные праздники, обильные пельменями и славные пирогами: казалось, ничего вкуснее маминой стряпни просто быть не может. Я помню дружеские застолья в своем кругу, когда на столах теснились яства, обязанные своим вкусовым совершенством не столько сомнительным качествам исходных продуктов, сколько кулинарным талантам наших жен. В будни ели скромнее, однако и сами наедались, и гостей всегда могли подкормить. Сергей Чупринин, маститый критик, так вспоминает на своей страничке в фейсбуке эпоху застоя: в какой дом не приди, тебя такими деликатесами накормят, так попотчуют, что нельзя даже и вообразить себе, что в магазинах-то пустым-пустехонько, и очереди за шпротами в километр, и за «Краковской» колбаской люди из области электричками ездят. Да, так оно и было. От пятилетки к пятилетке, несмотря на рост благосостояния, добывать хлеб наш насущный (а тем более масло к нему) становилось все труднее.

Напротив краеведческого музея, в котором я проработал большую часть жизни, был гастроном «Разград». Время от времени в магазине что-нибудь выбрасывали (то есть нечто дефицитное выставляли в свободную продажу)… и тогда наиболее активная часть коллектива незаметно исчезала с рабочих мест и обнаруживалась в очереди за тем, что давали. Руководство не поощряло, но и не препятствовало: надо ж людям как-то продовольствоваться… Я живо вспоминаю себя стоящим в часовой очереди, озабоченным двумя думами: хватятся меня в музее или нет? хватит на меня товара или нет? Однажды заветная синяя птица ускользнула из-под самого носа: продукт под торговым названием «куры 3 категории» кончился прямо передо мной… три последующих рабочих дня я был занят тем, что преодолевал депрессию. Другой раз вышло и того хуже: продавщица замешкалась на мне, окинула опытным глазом – и бросила на весы промороженную курицу не с верха кучи, а откуда-то сбоку. А мне что? кура да кура… лишь когда она начала оттаивать и вонять, я понял, что мне всучили некондиционный товар. – Ничего, – сказала великодушная жена, – не расстраивайся, голодными не останемся; я что-нибудь придумаю… Был бы я мужиком, побежал бы назад да врезал этой курой той мерзавке по морде! А так… знала же, зараза, что русские интеллигенты, осознавая сословную вину перед народом, как их ни облапошь, скандалить не станут и права качать не начнут.

Но были и другие ситуации, когда я выглядел в своих глазах (и на взгляд своих домашних) лучшим образом. Так однажды, на пике дефицита, я исхитрился урвать две пачки сливочного масла в очереди, где давали в одни руки по одной штуке. Уж как тогда я был доволен собой! Как Пушкин при творческой удаче – ай да я! ай да сукин сын! А еще как-то при случае ухватил пять стограммовых упаковок индийского чая, настоящего, 1-й московской чаеразвесочной фабрики, со слоном на этикетке! С какой гордостью я нес добычу домой! Так, наверное, первобытный пращур с чувством глубокого удовлетворения возвращался в семейную пещеру с удачной охоты, зажав в деснице уши добытого зайца.

* * *

После эпохи дефицита в стране настало время шоковой терапии. Это когда ни товаров, ни денег – лишь никуда не пристроенные ваучеры и ничем не обеспеченные надежды. Как выживали? Да так как-то… Помню, как озабоченная мать, не только задним умом крепкая, но и всем организмом помнящая голодные годы, стала подкупать батоны, резать на ломти и сушить на плите, складывая про запас в большой бумажный мешок; отец, по фронтовому опыту привыкший полагаться на судьбу (будем живы – не помрем!), иронизировал, но не препятствовал. Он оказался прав: сухари не понадобились.

Недавно в ток-шоу Владимира Соловьева, куда сходятся токовать отъявленные полемисты, большей частью исполненные высоких патриотических чувств, в процессе обсуждения экономических трудностей в стране в связи с западными санкциями, одна представительная дама из пресс-службы правительства сказала с гордым задором: наш народ голодом не запугаешь: мы и не такое переносили! нам не привыкать! И, как оперная дива после коронной арии, замерла в красивой позе в ожидании аплодисментов… Коллеги дружно зааплодировали. Глядя на ее холеное официальное лицо, подумалось, что никто не может так успешно дискредитировать власть, как ее полномочные представители. Те, что путают историю страны со служебной карьерой, а хроническое недоедание с модной диетой.

Или вот еще случай в ту же тему. Недавно один чиновник из областного правительства потерял свою должность буквально по глупости: вывесил в Интернете селфи за ужином в дорогом заграничном ресторане… Слуга народа так нарочито вкушал свое фуа-гра, что вышел скандал. Пришлось оному гурману подать в отставку. Наверное, коллеги испугались, как бы снова не пошла в народ страшненькая частушка, сочиненная век тому назад поэтом-бунтарем Владимиром Маяковским: Ешь ананасы, рябчики жуй – день твой последний приходит, буржуй! Составителям единого учебника по истории, который протежирует партия власти, не следует забывать, что падение самодержавия началось с демонстрации питерских домохозяек, вызванной нехваткой хлеба насущного.

* * *

Хочется думать, что все обойдется. Что не будет на наши головы ни войны, ни майдана. Несмотря на санкции, экономика держится. А в сельском хозяйстве, если верить статистике, так и вообще дела прут в гору. Так что вопросы продовольственной безопасности решаются более или менее (по отраслям) успешно. Хлеб наш насущный дан нам на сей день – и отложен про запас по закромам родины. А что сверх того, впервые за долгие годы идет на экспорт. Так что сухари сушить не стоит. Был бы мир на земле, и в человеках благоволение, – а все остальное как-нибудь уладится. Как говорил отец, до последних дней своих остававшийся терпеливым оптимистом, будем живы – не помрем! Будет день – будет пища.

*) Бытие: 4; 12.

**)Адам Олеарий «Описание путешествия в Московию».

***) Николай Некрасов «Железная дорога».

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям