Орелстрой
Свежий номер №40(1244) 15 ноября 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

08.06.2015

Стаканы с выпитым кофеем. Что такое литература? В попытке понимания смысла ремесла я сконцентрировал свое представление о том, что занимает меня всю мою жизнь, в формальное определение. Получилось вот что. Литература – сфера духовного производства, где создается прибавочная стоимость слова; слово, изъятое из обиходного языка и перезагруженное смыслом в формате авторского промысла, обретает нечто сверх словарного значения – в расширенном внутреннем пространстве литературного языка открываются новые возможности общественного сознания.

Чтение есть приключение духа, чреватое открытиями. Особенно замечательно, когда находишь то, чего не искал. На одной странице Достоевского зацепило описание неубранного гостиничного номера, в котором персонаж занимается душевным страданием. Комната была в беспорядке, кровать не убрана, платье раскидано, на столе стаканы с выпитым кофеем, крошки хлеба и…*). Стоп. Что-то не так. Комната была… нет, дальше; вот! – стаканы с выпитым кофеем – ?!

Первая мысль о том, что автор обмишурился, а корректор не вычесал из словесной ткани огрехи и оговорки. И тут же – волна восторга: это же гениально! Этот образ – действующая модель квантовой структуры времени. Короткая фраза как бы является семантическим генератором значимого отсутствия, заполнившего пустое место прошедшего события. А в плане поэтической семиотики это метонимия сознания и метафора памяти.

Если повертеть божественную небрежность выражения в ракурсе литературной критики… Прочувствовав и промыслив это высказывание, попробуйте сказать иначе. Ничего не выйдет! Как ни старайся, лучше не скажешь. Пишем проще: немытые стаканы… А что из них пили? Кому и когда их было мыть? Стаканы из-под кофе? Неверно! Стаканы самодостаточны как предметы обихода. Сосредоточимся на корректности, составляя протокол осмотра места происшествия: на столе стаканы с бурым осадком (предположительно кофейной гущей). Бюрократическая мертвечина!

Закрыл книжку, заложенную листком с выписками, задумался – и не заметил, как задремал в старом продавленном кресле… в креслах напротив, в неловкой позе, как на известном портрете Перова, из метафизического тумана собрался образ Достоевского; национальный гений пребывал в раздраженном состоянии духа: ему явно не нравилось быть наваждением.

– Любите же вы, здешние люди, всякие мелкие парадоксы! Экие пустяки вас занимают, право… – сказал Федор Михайлович, вздернув плечо и нехорошо усмехнувшись.

– Так ведь и сами мы люди невеликие; большие-то идеи в нас не помещаются… – сконфуженно сказал я. И зачем-то, ерничая от растерянности, добавил: – Да-с!

А что я еще мог бы сказать тому, чьи безответные вопросы вызывают короткое замыкание сознания? Что написано его пером, не вырубишь топором Раскольникова – и не вырежешь скальпелем Базарова.

Что такое литература? Черт его знает, что это такое! Ясно лишь, что когда человек перестает читать, он продолжает возрастать днями, но перестает прирастать смыслами. Человек есть продукт его чтения **), – сказал поэт. В этом плане словесность есть настой времени, хранящийся в недрах языка. Литературные шедевры, из которых мы почерпнули опосредованное знание о себе – сосуды неизбывного смысла, неупиваемые чаши… как высоко, однако, меня занесло! Скажем так: прочитанные книги – стаканы с выпитым кофеем.

Ставка на полстакана

Одни люди всегда надеются на лучшее; они именуют себя оптимистами. Другие постоянно опасаются худшего; этих зовут пессимистами. Исходя из базовой установки, те и другие по-разному воспринимают одну и ту же действительность.

Есть известный тест на вектор характера. Если перед человеком поставить полстакана воды (а лучше водки), то оптимист скажет, что стакан наполовину полон, а пессимист сочтет, что стакан наполовину пуст. Как бы они не доказывали далее друг другу свою правоту, количество вещества в сосуде в процессе прений нимало не меняется.

Если мы расширим эмоциональные настройки личности до экзистенциальных значений, обнаружим то же качественное различие в основах мировоззрения. Именно оно мотивирует политическую полемику, обострившуюся в связи со сложностью международного положения. Казенный энтузиазм настаивает на полноте иллюзий, а протестный критицизм настаивается на концентрированной идейной пустоте. Каждый убежден в своем, отвергая аргументы оппонента как несущественные. Прение о России ведется именно таким склочным образом: каждый из оппонентов не к тому спорит, чтобы установить истину, а стремится утвердить свою директивную установку в качестве парадигмы. Между тем две половинки правды, разодранной и разделенной, словно ризы распятого Христа, между оптимистами и пессимистами, по отдельности не имеют никакого смысла. Если и впрямь наша забота о России, так лучше бы не тянуть время на себя. Сколько бы ни было у нас действительности – она одна на всех.

Так как же все-таки решается тест с ополовиненным стаканом? Острый галльский ум, исстари восхищавший и возмущавший русский дух своеволием и легкомыслием, снял дилемму как надуманную; как сказал французский поэт, младший современник Пушкина, – Мой стакан невелик, но я пью из своего стакана. ***) Хорошо сказано! Тест превращается в тост. Я вообще-то не пью, – но тут грех не выпить… У всех налито?

Ничто и ничего

Руководствуясь благими намерениями, Иван Тургенев ввел в галерею лишних людей русской литературы образ радикального прагматика, одержимого здравым смыслом. С явлением Базарова в непрочных убеждениях прогрессивной интеллигенции возникла мода на нигилизм, – и потом уже никто не смог вывести эту зловредную идею из нашего духовного обихода. Ах, Иван Сергеевич! зачем же вы так неосторожно дали слово мрачному резонеру, резавшему правду-матку так же бесстрастно, как прежде бестрепетно резавшему лягушек! Вам бы его не брать всерьез, и нам бы его резонами не заморачиваться…

О, это хтоническое понятие nihil, гностический зверь из бездны, коварная риторическая тварь… не он ли есть мысленный волк, на заре христианства заклинаемый молитвой Иоанна Златоуста: от мысленного волка звероуловлен буду. ****) В перекладе с латыни на язык родных осин nihil означает ничто, ничего. Слово, означающее ничего, входя в дискурс, сначала (с нашего согласия) ничтожит слова, ничего не обозначающие, а потом (к общему смятению) мало-помалу заражает негативными коннотациями слова, значащие слишком много… Логика нигилизма, словно холодное лезвие острого скальпеля, подрезает под корень всякое отвлеченное мышление, в котором дерзающая идея поддерживается надеждой.

В истоке нигилизма таится логический парадокс, который в истории философии называется борода Платона; коротко его можно изложить так: небытие, о котором мы говорим, должно в каком-то смысле существовать, – иначе и говорить не о чем. И это непостижимое существование, не имеющее сущности, исподволь въедается в системность сознания, – и там, где тонко, мышление рвется… как разрывается сердце, если в венозную кровь попадают пузырьки воздуха. И то, что было данностью, перестает быть очевидностью. Истинность исчезает из проанализированной аксиомы, как жизнь из препарированной лягушки. Что и требовалось доказать. В процессе анатомического исследования мертвого тела души в нем не обнаружено. Умер Базаров, и лопух из него вырос… а потом все кладбище лишних людей, вплоть до погибших героев нашего времени, сплошь заросло лопухами…

А кто не задумывается о смысле жизни, живет как бог на душу положит. Обыватель так же не знает о негативности, как дикарь не ведает о радиоактивности. Потому обыденный разум запросто оперирует страшными словами, чреватыми ничем…

– Что это такое? – Ничего…

– Что случилось? – Ничего…

– Что с тобой? – Ничего…

Разве не странно, что для того, чтобы в досужем разговоре уйти от ответа, мы используем одно из самых ужасающих понятий, в истории идей знаменующих конец всего сущего? Ничего – это пустое место… и неизвестно, что из него может произойти. Из логического разрыва в целесообразности мира сквозит ледяной ужас небытия, завораживая сознание метафизической скорбью. Человек, с которым случилось ничего, совсем иной, чем тот, с которым ничего не случилось. Как только ничто занимает в семиотическом пространстве место нечто, все, что исходило из предположения быть, теряет смысл существования (raison d'etre). Ничего: образ отсутствия сущего, являющийся одной из трех ипостасей небытия: ничего – нигде – никогда. Гниль нигилизма незаметно растлевает ментальные опоры общественного согласия, и в любой момент окружающая действительность, построенная на доверии к очевидному, может обрушиться внутрь себя.

Исследователи нашей национальной идеи утверждают, что русскому народу свойственно эсхатологическое мироощущение. Не то чтобы нам так уж хотелось, чтобы все мироздание накрылось медным тазом… но – пропадать так с музыкой! Хочется, чтобы при конце света гневные ангелы Страшного суда трубили мертвым подъем, и демоны глухонемые били в литавры грома, наполняя пропащие души гибельным восторгом… А ежели так, то убежденные нигилисты, агенты влияния ничего на все, активисты конца света – по сути своей те же гулящие люди, застрельщики экзистенциального бунта, бессмысленного и беспощадного. Сарынь на кичку!

А может быть, светопреставление пройдет по упрощенному варианту. Конец истории начнется с незаметного исчезновения в сознании нравственных аксиом, то есть базовых экзистенциальных ценностей. Постепенно и последовательно эпистемологическая аннигиляция, то есть взаимоуничтожение базовых понятий, доселе составлявших бинарные оппозиции, станет главным занятием одержимого ничем разума. Если ни в чем смысла нет, то все позволено. А когда мировая душа опустошится до донышка, человечество прекратится само собой.

Эпистемология и экзистенция

Горе миру от софистов и схоластов, вводящих мысль в соблазн гносеологического цинизма. Горе миру от пустословов и пустосвятов, сеющих в умах лживые мнения, порождающие ложные иллюзии. Негативный идеализм, в основе которого лежит идея опровержения и отвержения всего и вся, есть злокачественная патология скепсиса. Нигилизм – цепная реакция распада смысла. Из частицы отрицания, из пузырька пустоты, зачинается энтропия ценностей и начинается эрозия радостей. Мир, охваченный ментальным коллапсом, сворачивается в замкнутую эгоцентрическую сферу. Опустевший умозрительный горизонт заволакивает меланхолический туман – смертельная скука.

Эта тотальная скука в новом стоицизме осознается и осмысливается как креативный потенциал скорбного разума. Мэтр экзистенциализма Мартин Хайдеггер требовал от учеников, чтобы они относились к встречам с ничто как к упражнению в искусстве оставаться пустым. Не более и не менее. По мнению Хайдеггера, цель философской рефлексии в том, чтобы обрести в эпицентре равнодушия миг решимости, с которого начнется возврат к присутствию в мире, за время отсутствия скучающего субъекта таинственно наполнившемуся смыслом. Рискованный эксперимент… а вдруг не удастся вернуться? Или, хуже того, возвращаться будет некуда…

Беда человека и надежда человечества в том, что на пути цивилизации каждая решенная трудность открывает в себе новую, повышенной сложности, требующую от критического разума новых идей. Только так, мысль за мыслью, можно проникать внутрь мира и пребывать во времени. Эпистемологическая парадигма по сущности своей есть экзистенциальная проблема: сознание не знает насыщения – душа не имеет покоя. Бесчувственность так же непереносима для сердца, как бессмысленность невыносима для разума. Когда что-то кончается в жизни, будь то плохое или хорошее, остается пустота. Но пустота, оставшаяся от плохого, заполняется сама собой. Пустоту же от хорошего можно заполнить, только отыскав что-то лучшее. *****) Что ж… будем надеяться на лучшее. Dum spiro, spero. Пока дышу – надеюсь.

Человек – это идея, осуществляющаяся в процессе существования. Только человек знает, как трудно быть человеком. В целостности судьбы случаются экзистенциальные пустоты, которые нужно заполнить собой. Пройдя испытание сомнением в себе, жизнь человека обретает внутреннее стремление. Познай себя, потому что знание – сила. Мысленных волков бояться – в виртуальный мир не ходить. А разве разум удержится в пределах очевидного?

*) Федор Достоевский «Вечный муж».

**) Иосиф Бродский «Песнь маятника».

***) Альфред де Мюссе «Чаша и уста».

****) Алексей Валаамов «Мысленный волк».

*****) Эрнест Хемингуэй «Праздник, который всегда с тобой».

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям