Орелстрой
Свежий номер №14(1218) 26 апреля 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

29.05.2015

О критике и критиках. Чтобы в любых обстоятельствах чувствовать себя на нравственной высоте, нет положения выгодней, чем критическая позиция; главное, занять ее прежде, чем кто-либо усомнится в нашей компетентности и полномочности. Поэтому большинство обывателей по большинству вопросов высказывается с недоверием или неодобрением. Послушать нас, так нигде ничего хорошего не осталось…

Критический дискурс, если не удерживать его в пределах целесообразности, способен разъесть до основ любую систему понимания. Всецело доверять формирование общественного мнения критической инерции – дело рискованное. Но еще опаснее перекрывать критику. Если политика формируется вне полемики, правящая элита забирает власть в свою собственность. Если на чиновников нет инспекторов, управление перерастает в самоуправство. Если на художников нет критиков, в искусстве творится черт-те что.

Кризис критичности, так или иначе затронувший всю систему социума, с печальной неизбежностью проявляется в сфере культуры: проверка критериев фактически свелась к сверке интересов. Особенно удручающая ситуация в литературной отрасли. К несчастью нашей словесности, в текущем литературном процессе критика утратила всякое значение. Да и критиков стало мало. В столице раз-два – и обчелся. А в третьей литературной столице меньше, чем ни одного. Филологов много, притом хороших, – но заниматься современностью профессиональные литературоведы то ли остерегаются, то ли пренебрегают. И это плохо сказывается на культурном ландшафте. Темные аллеи, оставшиеся без критического присмотра, превращаются в кустарные заросли. Там, где литературная среда теряет прозрачность, тень Бунина теряется в ретроспективе, растворяясь в серости сумеречного сознания.

Нет, без актуальной критики литературное дело далеко не пойдет! Даже если писатели не покладают перьев, – результаты их творчества остаются под вопросом. Не так важно, сколько книг поставлено в первый ряд современной литературы, – важнее, каковы критерии отбора. Искусство всегда относительно: все познается в сравнении. Где нет различения в тонах и оттенках, в правах колорита утверждается бесцветность. И пусть власть и общественность совместно декларируют благие намерения, – пропитываясь привходящими интересами, культурные акции теряют целесообразность.

День орловской книги, ежегодный парадный смотр родной словесности – праздник с неясным статусом. Из книжного торжества, каким виделось это прекрасное начинание его основоположникам – великому книголюбу Виталию Сидорову и коренному губернатору Егору Строеву, – это мероприятие постепенно превратилось в скучное отчетное собрание. Слово держат (крепко и высоко) представители администрации и предстоятели общественности, высказывающие гордость славным прошлым и выражающие уверенность в лучшем будущем… а в доверительных разговорах, по дороге с праздника, случайные участники торжества не могут взять в толк, по какому руслу протекал литературный процесс в минувшем году, и какими соображениями руководствовалось жюри, назначая избранные книги в лучшие. Но – победителей не судят! Критическому разбору премированные издания уже не подлежат.

Если вычертить вектор культурной политики по ежегодным спискам победителей в творческом соревновании, отчетливо проступает идеологическая тенденция. Организаторами культурного пространства планомерно и целенаправленно поощряется патриотичность и православность; художественность и содержательность представленных произведений – дело десятое, если вообще не лишнее... Иначе как могло случиться, что главные книги талантливых литераторов – «Лебеди на Орлике» Николая Перовского, «Проза жизни» Ивана Рыжова, «Пастушья сумка» Ивана Александрова – не были даже замечены нашими арбитрами прекрасного?! Я этого понять и принять не могу…

Одно хорошо – в репрезентативном плане мероприятие стало настолько не релевантно, что ни у кого из издателей и писателей, обойденных вниманием и пониманием, не остается ни досады, ни обиды: стоит ли принимать всерьез? Это ж всего лишь пустая формальность, нужная для отчетности…

Однако все-таки странно, что никто из руководителей региона, уверяющих общественность в своей приверженности культурным традициям литературного края, не удостоил книжный форум (в отличие, скажем, от какого-нибудь рейтингового мордобоя) своим резонансным присутствием.

О совести и чести

В нашем несовершенном мире, устроенном грешными людьми с большими отклонениями от божьих чертежей, действительность далеко не всегда соответствует означающей ее словесности. И наоборот. Если на поприще земном неоглядно следовать прописным истинам, попадешь совсем не туда, куда собирался. Потому что невозможно по жизни пройти ровно и прямо: все торные пути проложены по кривым дорожкам. Как говорят лукавые старики, чья природная хитрость с возрастом вызрела в житейскую мудрость, без греха века не проживешь, без стыда рожи не износишь. И то…

Человек, потерявший лицо, отчужденно смотрит в зеркало – и плюет в свое отражение… а потом рукавом протирает стекло до блеска: а что, ничего себе выгляжу; вполне приличная физиономия! Кто разглядит во мне скрытую скверну? Совесть молчит… но в этом глубоком молчании, словно холодный туман в непроглядной бездне, настаивается неизбывная тоска.

Работа совести в другом человеке неочевидна; чужая душа – потемки. Да и сам себя никто толком не понимает – и потому во времена морального релятивизма никто ничего не может решить о себе окончательно и бесповоротно. (Парадокс постмодерна: личность без идентичности.) Совесть говорит с человеком без слов, – вот в чем проблема, не разрешенная никаким Кантом. Мало вслушиваться в моральную тревогу, – надо еще вглядываться в действительность, чтобы понять, о чем речь. Иначе легко принять насущное за сущее; обмануть себя нетрудно – было бы хотение.

Совесть не дает директивных указаний по поводу того, как следует поступить в конкретном случае, – но когда разум склоняет сердце ко злу, она создает пугающую пустоту в душе, преступив через которую человек утрачивает предустановленную гармонию: параметры личности теряют контуры образа божьего. Что прописал нам доктор? – В человеке все должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли. *) А мы как? По мере возможности стараемся сохранить лицо и выдержать дресс-код, забывая о главном. Забывая заботиться о том в себе, что не видно другим, люди становятся внутренними уродами.

(Я стою перед зеркалом с закрытыми глазами… Господи! если ты видишь меня таким и судишь как о таком, – не взыщи за потерянное; я не знаю, куда что делось…)

Личность человека есть компромисс совести с действительностью. Иначе жить не получается. Из всех искусств для нас важнейшим является не кино, и не цирк даже, а искусство компромисса. Чтобы получить признание и сохранить уважение, то есть быть успешным работником и притом считаться порядочным человеком, надо ладить с людьми – но не подлаживаться к злобе дня.

Легко сказать… трудно следовать. Вот, скажем, человек решился жить не по лжи. Но когда он будет проходить собеседование, претендуя на место в системе, ему лучше об этом поглубже умолчать. И он обойдет этот вопрос. Слукавит. И, если будет принят в круг, постарается не выделяться из ряда. И правильно сделает. Вопросы совести решаются в рабочем порядке – по мере возникновения конфликтных ситуаций.

В отличие от совести, честь предъявляется по первому требованию. Честь – узаконенное обычаем значение совести, соотнесенное с контекстом социума. Когда запутаешься в противоречиях этических и эмпирических критериев, поступай так, как требует обыкновенная порядочность. В сложных житейских проблемах вернее всего простые решения. Делай что должно, и пусть будет что будет.

Спроси о себе у Пушкина

В своем гневном отклике на смерть поэта Лермонтов назвал Пушкина невольник чести. Что очень точно. О, это трагическое предопределение, свойственное свободным людям, следующим моральному долгу в циничной среде! Конечно, поэт не праведник, и не всегда шел ровно и прямо по пути добродетели (особенно охотно сворачивая с него для амурных приключений), – но в вопросах чести был неукоснителен. Его кредо – вот: Самостоянье человека // Залог величия его. Так в черновике неоконченного стихотворения. Слово самостоянье – неологизм Пушкина: право на самоопределение личности в параметрах чести. Вплоть до последнего предела – до дуэльного барьера. Если игра идет по большому счету, и надо идти ва-банк, можно поставить на карту жизнь, но нельзя рисковать честью. Жизнь в позоре хуже смерти: мертвые сраму не имут.

В приснопамятные окаянные дни, на исходе гражданской войны, в холодном и голодном Петрограде, выступая на вечере, посвященном Пушкину, поэт Владислав Ходасевич призвал современников, верных прежним идеалам, сделать Александра Сергеевича неизменным залогом неразменной чести: мы уславливаемся, каким именем нам аукаться, как нам перекликаться в надвигающемся мраке. **) Национальный гений воплощает наше убеждение: народ, породивший Пушкина, не может впасть в подлость.

Сходный образ мыслей можно обнаружить у автора, считавшегося едва ли не циником; вот что писал о чувстве чести Владимир Набоков, враждебный большевикам и чужой эмигрантам:

Зоил (пройдоха величавый,

корыстью занятый одной)

и литератор площадной

(тревожный арендатор славы)

меня страшатся потому,

что зол я, холоден и весел,

что не служу я никому,

что жизнь свою и честь я взвесил

на пушкинских весах, и честь

осмеливаюсь предпочесть. ***)

На той же позиции оказывается поэт Давид Самойлов, переживший надежду советской интеллигенции на политическую оттепель: Впереди долгий, безрадостный и вновь трагический период русской истории и борьбы, где нелегко найти место, нелегко выработать практическую позицию жизни… Надо вытравить в себе все субординационное честолюбие и жить только понятиями гражданской чести. Это единственный посох слепого. ****) Поэты, приносящие священные жертвы, сохраняют сакральный смысл времени, когда эпоха впадает в соблазн или в маразм.

Надеюсь, что я ошибаюсь… но мне кажется, что в стране и в мире наступают времена фарисеев. Циничное лицемерие особенно злостно проявляется в политической склоке, к которой свелась общественная жизнь. И в официозе, и в оппозиции верх берут проповедники, имеющие наглость полагать себя праведниками. На места рыцарей без страха и упрека претендуют люди без чести и совести. Те, что на голубом глазу могут черное объявлять белым и наоборот. Чтобы не попасть в заложники лжи, честному человеку надо быть настороже. Свою экзистенциальную позицию – самостоянье – следует выводить из осознания собственного достоинства. Не впадая ни в наркотическую зависимость от духа эпохи, ни в крепостную зависимость от злобы дня.

Зависеть от царя, зависеть от народа –

Не все ли нам равно? Бог с ними.

    Никому

Отчета не давать, себе лишь самому

Служить и угождать;

    для власти, для ливреи

Не гнуть ни совести,

    ни помыслов, ни шеи…*****)

Себе лишь самому… Сомневаешься в себе – спроси у Пушкина. У кого, как не у него? Согласно Гоголю, Пушкин… это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет. В нем русская природа, русская душа, русский язык, русский характер отразились в такой чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражается ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла. ******)

6 июня – Пушкинский день России: торжественный смотр народного единства в оптике культуры. Равняясь на Пушкина, мы подтягиваемся к недосягаемому образцу. И во всех нас, осененных гениальностью, легкостью, вольностью, проявляется нечто общее. И оно такое хорошее, что даже непонятно, отчего мы врозь…

*) Антон Чехов «Дядя Ваня».

**) Владислав Ходасевич «Колеблемый треножник».

***) Владимир Набоков «Неоконченный черновик».

****) Давид Самойлов «Поденные записи».

*****) Александр Пушкин «Из Пиндемонти».

******) Николай Гоголь «Несколько слов о Пушкине».

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям