Орелстрой
Свежий номер №8(1108) 15 марта 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

08.05.2015

Европа, которую мы потеряли. Политика изоляции России, ставшая стратегией Запада, снова ставит ребром вопрос о границах европейской солидарности. Образ Европы, сложившийся в нашем сознании из предубеждений, пристрастий и противоречий, распадается на исходные сомнения. Там, где на горизонте умозрения зиждился радужный мираж, ныне расползается слепое пятно. Каждый, кто смотрит на Запад со своей точки зрения, проецирует в потерянную перспективу собственные иллюзии. И потому мнения о том, что там происходит на самом деле, остаются спорными.

Спор о том, является российская держава частью европейской системности или нет, не может быть решен с определенностью, пока Европа не решит сама о себе – Европа она в широком смысле слова, то есть открытая цивилизационная система, или всего лишь Шенгенская зона – западный угол евразийского континента, отгороженный защитными мерами от посторонних интересов.

 

Если судить по справедливости, российское государство имеет неоспоримые права на совладение брендом «Европа». Что бы ни говорили мастера раздора, шовинисты всех мастей, но российская история в той же мере часть европейской истории, как территория от Поморья до Крыма и от Карпат до Урала часть европейского континента. Другой вопрос – является ли российская действительность ответвлением европейской цивилизации или отклонением от нее? Тут уже сложнее. Русская национальная идея основана на той же иудеохристианской традиции, но ее парадигма адаптирована к евразийскому контексту. В переводе смыслов с иностранного на русский что-то в оригинале теряется, но, возмещая потери, наша самобытная мысль вносит в предмет мышления нечто свое, чего исходному понятию недоставало – и это нечто есть предмет дискурсивного реверса, поддерживающего духовное напряжение мировой цивилизации. Эту ситуацию еще двести лет назад сформулировал как сентенцию наш либеральный писатель и консервативный мыслитель Николай Карамзин. Мы же благодарны иностранцам за просвещение, за множество умных идей и приятных чувств, которыя были неизвестны предкам нашим до связи с другими европейскими землями. Осыпая гостей ласками, мы любим им доказывать, что ученики едва ли уступают учителям в искусстве жить и с людьми обходиться. *) О том же Достоевский. О, русским дороги эти старые чужие камни, эти чудеса старого божьего мира, эти осколки святых чудес; и даже это нам дороже, чем им самим! **) Русский космополитизм – потаенная тоска по мировой культуре. Отнюдь не бесплодная.

О, это возвратное движение дорогого стоит! Озарение Достоевского, откровение Толстого, отчуждение Чехова нашли понимание в европейской культуре. Европейская общественность приняла во внимание всемирно-историческое явление русского духа… но не впустила в свой замкнутый круг его реальных носителей (за редкими исключениями, вроде Тургенева или Аверинцева). Наших за своих там не принимают. И не привечают. Кроме как на птичьих правах перелетных экспатриантов. Ну, и еще, конечно, в статусе туристов. Приносящих дань восхищения. И возвращающих в экономику ЕС евро, потраченные на импорт российского сырья. В этом ракурсе все страны для россиян открыты – соразмерно затратам. Так же поддерживается налаженный трафик культурного обмена. Но в умозрительном плане Европа снова становится для нас зоной неизвестности.

По ряду невыясненных или невыраженных причин европейцы не считают россиян равноправными историческими партнерами. Признание русской словесности не отменяет пренебрежения к русской действительности. Как в грузинском анекдоте: – Гоги, ты помидоры любишь? – Есть люблю, а так нет… Русскую культуру в Европе принимают в шедеврах, – но вне контекста.

Однако вне генезиса ни одна сложная вещь не может быть понята правильно. Тем более, когда неясно, каковы критерии экспертов. Объективно рассуждая, следует согласиться, что в строгом смысле Россия не вполне подходит под европейский идеал правового государства и гражданского общества… Но, если судить по правде, придется признать, что и европейские страны не соответствуют установленным нормам. Что ни говори, как ни смотри, а внутреннего варварства европейцам хватает с лихвой. Разве все безобразия, что творились от Нерона до Гитлера в пространстве от Средиземного моря до Атлантического океана русские люди учиняли? Разве преступления против человечности, совершенные в конце прошлого века на Балканах и совершаемые в наше время на Украине, не находят понимания и одобрения у европейской бюрократии?

Наверное, виртуальной матрицей Европы является ее немецкая сердцевина. Германия, некогда Священная империя германской нации, самозваная преемница Римской империи – страна философов, одержимых манией системы, и филистеров, одержимых идеей величия. Крайности менталитета означили два гения – Гете, человек в полном смысле слова, и Ницше, неуродившийся эмбрион сверхчеловека. От Фауста до Заратустры, как говорится, один шаг, но это шаг в бездну; немцы, словно панургово стадо, пошли за безумным поводырем… Лишь величайшим напряжением всех сил история Европы была вызволена из фашистской неволи: выкуплена ценой жизни десятков миллионов; из них добрая половина – русских жизней.

Уроки тоталитаризма и коллаборационизма, полученные европейскими народами во второй четверти прошлого века, отложились в ресурс политического релятивизма. Опыт двоемыслия, наработанный в практике двурушничества, стал методологией двуличия – фарисейским обоснованием двойных стандартов. А именно. Выкроив победу из своего поражения, европейцы в порядке репараций получили эксклюзивные права на критерии демократии. В процессе прений все европейские резоны должны приниматься во внимание всеми участниками геополитического диалога. Но на пути встречных дискурсов ставятся идеологические кордоны, чтобы в пространство свободной дискуссии не допустить посторонние соображения и принципиальные возражения. Все страны равны, – но только в том случае, если они равняются на Европу.

Как ни странно это покажется на первый взгляд, но химера мирового порядка, которой бредил национал-социализм, была не каким-либо дьявольским наваждением, а идеологическим извращением основного канона европейского рационализма. Так сказать, перегибом генеральной линии. Западная идея от своего латинского истока одержима манией мироустройства. Вот как сформулировал современный философ эту проблему: Завершенность целого – мерцающая точка безумия в идеальном порядке вопросов Канта. ***) Третий рейх дошел до этой точки; Евросоюз с учетом печального опыта переформатировал ее в многоточие… Однако бюрократы Евросоюза составляют свои инвективы и директивы, имея в виду все ту же конечную цель. Российское государство позиционируется в проекте как нечто чужеродное, поскольку оно не поддается принудительной интеграции в ограниченную систему правил. Открытое общество закрывает свои границы на жесткие стандарты предписанного поведения. Расширение НАТО на Восток парадоксально сузило внутреннее пространство маневрирования – в старой Европе стало теснее. Такая вот кафка…

Европейское отчуждение началось, конечно же, не вчера. Уже в послевоенное время умные люди, среди которых едва ли не первым был сумрачный германский гений Хайдеггер, понимали, каким образом политики будут объединять Европу. Такое впечатление, что горизонты европейцев все более и более сужаются. ****) Так и пошло. В первую очередь за счет сокращения сферы российского влияния. Во всех переговорах европейцы по умолчанию занимают позицию геополитического превосходства, поскольку (вместе с Северной Америкой и Австралией) владеют контрольным пакетом акций мировой цивилизации. Европейцы убеждены в своем историческом преимуществе перед всеми соседями по планете, и две мировые войны нимало не умерили их эгоцентричной самоуверенности. А место России в Европе… возле Азии. Вот характерное высказывание их о нас. Россия – другое дело; там можно сходить с ума – в сущности, эта страна с ее бескрайними равнинами и непроходимыми лесами словно нарочно создана для того, чтобы по ней из конца в конец носились одержимые. *****) Вот так, и никак иначе. Очарованные русские странники страшат благоразумных европейцев своей невнятностью и неуемностью – поэтому на свободный въезд им рассчитывать не приходится. Кроме, конечно, тех урожденных россиян, которые везде как дома, – кроме как на родине, где им все не по нутру и не по нраву.

* * *

Вместо моралите – немного личного. Так сказать, лирическое отступление… Я не вижу для себя никаких причин отказываться от принадлежности к европейской культуре. В нашем всем (имеется в виду Александр Сергеевич) русский дух сосуществует нераздельно и неслиянно с европейским смыслом. А ведь Пушкин – золотой эталон родной литературы. И я не представляю, как можно развести в душе Диккенса и Достоевского. Такое не может прийти в голову, в которой Лем повернул мозги не меньше, чем Стругацкие. Если же рассматривать тему братства по разуму в житейском срезе, то и в этом плане препятствий для понимания нет. Среди коренных европейцев у меня есть свои люди – те, с которыми я состою в дружеских отношениях. Мне в радость перебирать их имена: Марья-Леена Миккола, Жорж Нива, Габриелла Импости, Сельма Ансира. По благоприятному стечению обстоятельств мы сошлись в Ясной Поляне. В ходе ежегодных Международных писательских встреч, в тени Толстого, покрывающей весь обитаемый мир, мне было легче найти общий язык с ними, чем со многими из тех, для кого русский является родным и (как для меня самого) единственным.

Отдельной строкой в моей биографии, бедной на события, проходит нечаянное участие в укреплении российско-польских отношений. В 2007 году Тадеуш Жепецки (тогда – генеральный директор ЗАО «Биотон-Восток») и Марек Вавшкевич (тогда – президент Союза польских писателей) предложили мне поездку в Варшаву. Поначалу я с благодарностью отказался, но они сумели (ох уж эти поляки!) обольстить мою жену, чье польское имя им было явно приятно, и Альбина решилась: едем! И мы поехали. И не пожалели. На Варшавскую поэтическую осень, один из лучших европейских литературных фестивалей, съезжаются писатели со всего мира. Большую часть участников, конечно же, составляют польские поэты. На третий день нашего общения хозяева фестиваля, до того любезные по-польски, стали общаться по-русски и обращаться по-свойски. От этого события у меня остались прекрасные воспоминания (dziekuje bardzo, panowie!), отложившееся в эссе «Где находится Польша?». Это эссе, кстати, было переведено и опубликовано в польском литературном журнале «Miesiecznik». Что я с особым удовольствием выделяю в своей библиографии.

Второй раз, когда я почти решился ненадолго покинуть малую родину, было приглашение именитого слависта Жоржа Нива, чьим гостеприимством в свое время пользовались Солженицын и Бродский. Все просто, – убеждал Жорж, стыдя меня за инертность, – мы с Люси встретим вас с Альбиной в Париже, два-три дня поводим по городу, а потом уедем к себе в Женеву, оставив вам ключи от квартиры; живите, сколько понравится… Жена заколебалась, поддаваясь искушению парижской жизни и обаянию мсье Жоржа, но я представил, сколько житейских хлопот связано с такой поездкой… и устоял. Вернее, усидел дома. Париж, о котором так мечталось в юности, остался для меня праздником, на который я безнадежно опоздал. Жизнь сложилась иначе: слежалась в обыденное житье-бытье. И как ни призывает всемирно отзывчивая Марья-Леена Миккола, прекрасный финский писатель и переводчик с трех языков (включая русский), объездившая полмира и половину России (побывавшая и у нас в Орле с дружеским визитом), побродить по ее родному городу и поплавать лунной ночью в лесных озерах, я остаюсь при своем. Горизонт моей обыденности сужен настолько, что для меня и Калуга где-то далеко. А все же… все же хорошо знать, что в Хельсинки и Женеве, в Болонье и Барселоне, если нелегкая занесет меня в те благословенные края, у меня есть с кем обняться.

Как бы хорошо могли бы жить меж собой все люди доброй воли, вне зависимости от гражданства, – если бы не политики, которые неустанно пекутся о наших интересах! Не будь их, прекрасная Европа, которую мы как будто бы потеряли, сразу нашлась бы на своем неотъемлемом месте. Там, где была, есть и будет. Посредине земного шара, по определению, не имеющего краев.

*) Николай Карамзин «Письма русского путешественника».

**) Федор Достоевский «Подросток».

***) Валерий Подорога «Выражение и смысл».

****) Мартин Хайдеггер – Ханне Арендт; 1952.

*****) Норманн Дуглас «Южный ветер».

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям