ПАО "ОРЕЛСТРОЙ"
Свежий номер №14(1263) 25 апреля 2018 гИздавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Таланты и поклонники

Некстати

11.12.2017

Сложности и странности (6)

Искусство и творчество

Кант определил суть искусства как целесообразность без цели. Пусть так. Но творчество не может быть бесцельным по определению. Какую же цель преследует тот, кто всерьез занимается искусством? Возьмем хотя бы занятие поэзией. Как мотивировано упорство современных стихотворцев, пишущих тем больше, чем меньше их читают? Кто тратит свое время на то, чтобы создавать словесные иллюзии, должен иметь конечную причину, которая может оправдать столь странное занятие…

Ответ Канта не закрывает вопроса: его определение избыточно и недостаточно одновременно. В основе искусства лежит творческий процесс, а цель творчества – расширение сферы сознания за пределы действительности. Ибо в действительности отдельному человеку отведено мало места. Жизнь теснит со всех сторон, и время давит на душу нарастающей тяжестью. Единственно, что во все времена как-то облегчало скорби разума – целебный мед красоты, собранный в сотах искусства.

Дело художника

Дело художника – творческими методами оправдать собственное существование. Когда это удается, его искусство становится свидетельством в защиту его современников, захваченных и поглощенных злобой дня. Дух эпохи находит воплощение в образах, рожденных трудом и талантом артистов и художников. В ретроспективе времени меняются приоритеты и сменяются авторитеты. Ни одному из сиятельств и превосходительств, составлявших правящую элиту николаевского режима, и в голову не могло прийти, что они живут в пушкинскую эпоху…

Когда на ветру времени развеивается фимиам, которым льстецы до умопомрачения окуривают сильных мира сего, короли прошлого и настоящего оказываются голыми. Вид у разоблаченных вождей, скажем прямо, неприглядный. С утратой ложного пафоса под сомнением оказывается вся эпоха. И тогда на суд истории представляются произведения искусства, в которых отложился смысл жизни, прожитой былыми людьми. История искусств репрезентирует эволюцию человечества надежнее, чем хроника деяний.

Толк и прок

Не знаю, много ли пользы от того, что я делаю как литератор. Понятное дело – то, что пишется, должно читаться. А что дальше? Немногим больше, чем ничего…

Не слишком переживая за судьбу своих книг, я принимаю данное положение вещей как должное. Сфера моего интереса не прагматика, а проблематика; мне не важно, есть ли прок от надуманного и написанного мной, – мне важно, есть ли в этом толк. Я думаю, что в умственной деятельности, в отличие от общественной, опосредованный смысл важнее непосредственной пользы.

Что такое искусство? – не знание о сущем, но осознание сущего. Прежде чем решать проблему существования, хорошо бы понять – в чем она.

Прение о вере

В одном из немногих стихотворений, написанных мной в последнее время, есть строфа, в которой я коснулся сложной темы, – пересечение в сумеречном сознании человека, потерявшегося в мире, физического пространства с метафизическим. Вот как кончается кризис идентичности лирического героя:

человек без всякой причины

потерявший предназначенье

слышит Божье молчанье

и верит что где-то рядом

есть выход из этого мира

На презентации альманаха, в котором были опубликованы эти стихи, литературный критик, публично проявив похвальное благочестие, упрекнул меня в прегрешении против священной истины. – Бог не молчит! – сказал филолог, выступивший в роли теолога. – Он обращается к каждому человеку, но ты не слышишь Его, потому что твой слух замкнут неверием. Кроме отклонения от православного канона, больше ничего в этих стихах критика, к сожалению, не заинтересовало.

Странно было видеть, как в литературную критику возвращается идейная пропедевтика: филологический разбор подменяется идеологическим надзором. Тем более что как автор я ощущал себя в своем праве. Первым возражением, пришедшим в голову, было известное изречение о голосах свыше: Бог обращается к каждому, но слышат его только святые и сумасшедшие. Поскольку ни к тем, ни к другим я не принадлежу, мне приходится полагаться на свою способность к логическому суждению. А с точки зрения здравомыслящего человека прение о вере не имеет смысла.

Лучшее исповедание веры, которое я знаю, высказано в ответе святой Терезы на вопрос о том, как она молится: – Что ты говоришь Богу в молитве? – Ничего; я просто слушаю Его. – Что же говорит Тебе Бог? – Ничего, Он просто слушает меня. При всем желании эту веру невозможно оспорить, поскольку она останется истинной при переводе из одной конфессии в другую. И даже закоснелому агностику, вроде меня, нельзя ничего возразить против того, что не может быть выражено.

Синтез земного и небесного происходит в общественном сознании незримо и неслышно – неведомо веку и незаметно уму. Исход духовного поиска является одновременно его истоком. Это единственное чудо, достоверность которого неоспорима.

О встрече с Богом

Церковное христианство отличается от апостольского как тоталитарное государство от социального. История всех религий свидетельствует об одном непреложном законе: чем больше у церкви власти, тем меньше в ней благодати.

Идеалисты воздвигают цитадели разума, а догматики превращают их в тюрьмы. Догма – западня для разума. Истина, не имеющая в себе сомнения, – самозванка.

Если Богу отведено центральное место в системе мира, будьте уверены, что там вы Его не найдете. Свято место пусто не бывает, но вряд ли Бог будет пребывать там, куда Его поместило наше незнание.

Богослов Андрей Кураев в эссе, опубликованном в журнале «Вопросы философии» (№7 1992), высказывает поразительно смелую для православного менталитета мысль: Если, встретив Бога, мы обрели Его таким, каким ожидали, значит, произошла подмена, и мы соорудили себе идола по образу нашему и желанию нашему. Такой ход мысли свойственен, скорее, экстремальной пропедевтике дзэн-буддизма. Так назидал своих учеников наставник Линьцзи: Встретишь Будду – убей Будду; встретишь патриарха – убей патриарха. Поскольку в буддизме убийство недопустимо ни при каких обстоятельствах, катехизис обретает статус парадокса, что косвенно доказывает его божественное происхождение.

О лишенных разума

Как известно с древности, кого боги хотят погубить, лишают разума. Но ни один сумасшедший не признает себя душевнобольным. От века и доныне лишенцы разума свою безрассудность, в которой перемешаны ярость и дурость, называют духовностью. Древние греки словом энтузиазм обозначали состояние человека, одержимого божеством или находящегося под его влиянием. И относились к энтузиастам, пребывающим в священном экстазе, с понятным опасением. Бог весть, что от них ждать…

От Ромула до наших дней общественные проблемы успешно решаются только тогда, когда решения принимаются не по божественному вдохновению, а по здравому рассуждению. Парадигма разума суть система знаний, образующая порядок вещей. Людвиг Витгенштейн открывает свой «Логико-философский трактат» постулатом: Мир – это факты в логическом пространстве. Через разрывы логических связей в сознание вторгается хаос, и разум распадается на множество разных соображений, находящихся между собой в состоянии психологической войны. У психиатров есть для этого процесса особое название – шизофренический дискурс.

Если бы всех наших государственных и общественных деятелей направить на психиатрическую экспертизу, многие не вернулись бы обратно. Таким образом, общее число ведущих политиков и активных общественников в нашей стране уменьшилось бы до разумного значения. К сожалению, такое решение могут принять лишь те, кто вряд ли сможет пройти проверку на разумность.

Одобрение и озлобление

Каждый, кто что-то делает, нуждается в том, чтобы его деятельность получила признание. Вернее говоря – одобрение. Исключение составляют разве что отъявленные злодеи. Но и те, как утверждают социологи и психологи, стараются найти в общественном сознании подтверждение своего существования. Образно говоря, доказать свое значение методом от обратного.

Одобрение, если вдуматься в смысл слова, есть признание намерения или деяния добрым, то есть хорошим и благим. Проблема в том, что критерии добра в людях расходятся. Что такое хорошо и что такое плохо, каждый судит исходя из своих соображений. Особенно сомнительно в этом смысле то, что входит в сознание заново. Что еще не испытано опытом и не проверено временем. В отношении будущего добиться согласия еще труднее, чем относительно прошлого. Беда в том, что в нравственных координатах личности добрая воля и свободная воля имеют разные векторы.

Кто настойчиво ищет одобрения в ближних, часто встречает в них озлобление. Эти понятия не симметричны, но их корни переплетены в недрах одного семантического пласта. Кто думает не так, как все, вызывает неприязнь тех, кто не думает никак. Издревле и впредь, кто идет против общего мнения, подвергается остракизму. Верной мысли должно выдержать осуждение, но не погрешить против смысла. Правда рано или поздно восторжествует и утвердится в статусе истины. Вот только свидетели истины, несущие ее свет через окружающую тьму, редко доживают до светлого дня.

Как жизнь?

Встретишь кого, с кем давно не виделся, и машинально спросишь: как жизнь? Не рассчитывая, конечно, на исчерпывающий ответ, просто следуя правилам вежливости. – Нормально, – ответит тот, кто не склонен делиться с ближним своими проблемами. – Хорошо… – ответит человек, у которого и впрямь все хорошо, – но эхом сказанного слова слышится некий тихий вздох, которым дает знать о себе отдаленная тревога. Так порой легкий порыв ветра предваряет грядущую бурю…

Встретишь кого, с кем давно хотел встретиться, чтобы понять себя через него, а от стеснения не знаешь, как спросить о жизни; что ни скажи, получится нелепо и неловко, прямо по Гоголю: Ну что, брат Пушкин? – Да так, брат… так как-то все…

Пустяки, дело житейское

Пустяки, которыми мы заполняем дни нашей жизни, – первые ласточки предстоящей нам пустоты. Как будто таинственное вещество существования, из которого состоит жизнь, – прах и в прах возвратится.

Мне не забыть ее,

ту девушку,

что слез не отирая,

мне протянула

горсть песка.

Эта танка Исикавы Такубоку – поэма о прекрасной напрасности нашей жизни и преходящей прелести настоящего времени. Величие человека, знающего о своей конечности, не в том, что он строит пирамиды, а в том, что он выращивает цветы.

Пустой человек озабочен тем, чтобы его пустота занимала как можно больше места в мире; преувеличение своего значения наше тщеславие полагает величием. А мудрый человек не думает о великом: он расстраивается из-за ерунды и радуется пустякам; мудрость ходит по миру не на котурнах, а в сандалиях на босу ногу.

Любая жизнь недостаточна, потому что она конечна. Как ни старайся успеть, все равно времени не хватит. Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, все суета! Одной короткой строкой древний авторитет обнулил все земные дела. Однако на нем мудрость не кончилась. Пустяки, дело житейское, – сказал Карлсон, который живет на крыше. Вроде бы оба экзистенциальных философа утверждают одно и то же, но изречение Карлсона как-то утешительнее.

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям