Орелстрой
Свежий номер №44(1246) 13 декабря 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

06.10.2017

Странности и сложности (4). О жанре фрагмента. В архиве литератора обыкновенно скапливается некоторое количество незаконченных набросков, в которых более или менее внятно отложились незавершенные намерения. Приложив некоторые умственные усилия, их можно доработать до того или иного литературного стандарта. Но почему-то не хочется этого делать. Автору отрывка представляется, что записанного достаточно для задуманного.

Философ Эмиль Мишель Чоран, мастер фрагмента, полагал, что имеет право писать так же, как думает – дискретно и спонтанно. То есть отрывочно и откровенно. Фрагмент – жанр, конечно, не окрыляющий, но единственно честный. 1) Чоран сохраняет преемство авторства в разрывах стремлений и раздорах суждений; его метод – разлад. Чоран не моралист, а максималист – в том плане, что его высказывания не сентенции (назидательные суждения), а максимы (нарочитые изречения). Кто хочет, может по своему усмотрению составлять из его разрозненных афоризмов некую умозрительную мозаику. Может не каждый. Как говорится, занятие на любителя. Однако все, что претендует считаться словесностью, пишется в надежде на то, что кем-нибудь прочтется. И кому-нибудь будет любо. Оправдание литературной работы не в писании, а в чтении.

Очень точное замечание о психологическом механизме чтения принадлежит философу Марине Михайловой: Чтение – сложное соотношение активности и пассивности. 2) Это значит, что опытный читатель до определенного момента идет на поводу у автора, а войдя в курс дела, вырабатывает собственное отношение к тексту.

В жанре фрагмента значение текста в высшей степени зависит от прочтения; если читатель находит в нем свой смысл, отрывок оправдывает свое отдельное существование, а если нет, значит, опыт не удался. Предъявляя к рассмотрению своемерные заметки на полях календаря, не всегда ясные и не везде связные, автор не рассчитывает на общий интерес, но надеется на своего читателя.

Разговор в сквере

Холодное и солнечное осеннее воскресенье… словно чудесное воспоминание о минувшем лете, грустное и радостное одновременно. В городском сквере свет и тень оспаривают друг у друга зеленые лужайки, украшенные опавшими листьями. По дорожкам бесцельно слоняются малахольные голуби. И меланхоличные лодыри, вроде меня. На скамейке скучают три девицы, которые давно уже сказали друг другу то немногое, что было у них на уме. Что делать дальше, кроме как скучать, они не знают. Мимо, ничем посторонним не интересуясь, с поникшим видом шествует пара стариков, удрученных артрозом. Две молодые мамы беседуют о детях, придерживая коляски, а вынутые из колясок дети, мальчик и девочка, покачиваясь на неустойчивых ножках, сосредоточенно изучают друг друга.

Как всегда по воскресеньям, я пребываю в межеумочном состоянии: очередной текст в формате «Некстати» закончен и отправлен в редакцию, а следующий еще не начат. Свобода ощущается как пустота. Прогуливая свою заботу, встречаю старого друга. Не виделись, наверное, пару лет, а разговор повели так, как будто вчера недоговорили.

Что занимает наши мысли – осознание кризиса: тревожное ощущение, что злоба дня собирается в духе времени до критической массы. Никто из общественных деятелей, определяющих параметры современности, не хочет понимать, что для общего блага надо избавляться от взаимного озлобления. У каждого политика своя правота, но все резоны отрезаны от разных истин и в одну правду не складываются. Одновременное исповедание несовместимых убеждений психиатры называют шизофреническим дискурсом.

Мой друг – психиатр, и он утверждает, что политическую элиту, за редкими исключениями, составляют его потенциальные пациенты. Наблюдая поведение сильных мира сего в информационном пространстве, он ставит им предварительные диагнозы. Многим из тех, кто по роду своей деятельности принимает решения, касающиеся всех остальных, лучше бы заняться каким-нибудь несложным трудом, не связанным с социальной ответственностью. А некоторым наиболее харизматичным лидерам общественного мнения нужно полечиться в специализированных клиниках по месту жительства. Так полагает мой друг, а он в этой сфере специалист…

Я всего лишь литератор, то есть человек, считающий своим делом работу не с порядком вещей, а с порядком слов, – но прямая речь по сути дела ведет к тем же выводам: добром это не кончится… В близящемся апокалипсисе мой друг, человек верующий, видит Божий промысл; по его мнению, человеческие безумства исчерпали лимит Божьего терпения. Как закоснелый агностик, я полагаюсь в своих суждениях на логический принцип, называемый «бритвой Оккама»: Не умножай сущности сверх необходимости. Следуя этому разумному правилу, не стоит усматривать предопределение там, где очевидны причинно-следственные связи между тем, что делается, и тем, что случается. Кто поступает безрассудно, не вправе пенять на судьбу.

Кого боги хотят погубить, лишают разума. Как известно из социального опыта, безрассудство заразительно. Особенно если оно складывается в систему. В смутные времена самые ярые параноики начинают пасти народы, ведя вверившихся им людей из беды в горе. Вот и ныне… в прениях президента США и лидера КНДР, превратившихся в перебранку, все больше безрассудной ярости и все меньше здравого смысла.

Я подумал о том, как сложно моему собеседнику жить на белом свете. В практике мирового сумасбродства, где я как логик пытаюсь выявить систематику, он как психоаналитик распознает симптоматику. У него получается лучше, чем у меня. Наверное, он чувствует себя в этом мире как в сумасшедшем доме, где власть захватили сумасшедшие, установившие свои правила внутреннего распорядка.

Поскольку в праздных разговорах о судьбах мира нет ничего духоподъемного и душеполезного, мы, старые книжники, заговорили о книгах. Потому что лучше книг человек не придумал ничего, чтобы хранить свою человечность. В тему разговора помянули Торнтона Уайлдера, полузабытого классика XX века. Здесь мы разошлись во мнениях: друг превыше всего ставит «День восьмой», а я «Мартовские иды». Ему запала в душу притча о вырождении и возрождении человеческого начала в людях, а мне легла на сердце греза о совмещении в одном историческом лице мудрости, власти и совести. Чего, наверное, нигде и никогда не было. Но так хочется, чтобы стало.

Яйцо или курица?

О, эта старая сука схоластика, умеющая завязать мертвым узлом любую последовательность логических рассуждений! Если на пути мысли поставить силок парадокса, рациональное мировоззрение оказывается привязанным к умозрительному недоразумению. Если ты такой умный (говорит простак умнику), скажи, пожалуйста, что было сперва – яйцо или курица? Иначе говоря, где начало того конца, которым кончается начало? Во всей науке не найдется такого академика, который смог бы ответить на этот детский вопрос. А так хочется понять, с чего начинается то, что случается.

Казалось бы, какая нам разница, с чего все пошло – главное, чтобы все шло как надо. Ан нет! каверзные вопросы заводятся в уме как паразиты сознания; просто так от них не избавиться. Почему одни моменты времени становятся моментами истины, а другие нет? Тайна сия велика есть…

Давайте представим себе, что по странному стечению обстоятельств в курином геноме случилась чудесная мутация: курочка Ряба снесла не простое, а золотое яичко… Если дед и баба с испугу не разобьют его вдребезги или сдуру не сделают из него омлет, из драгоценного яйца вылупится птенец жар-птицы; если гадкого цыпленка не заклюют правильные цыплята, и он не подхватит ненароком птичий грипп, глядишь, в курятнике начнется новая эра. Хорошо бы, будь так. Однако в природных процессах изменения совершаются естественным порядком. В отличие от человеческих сообществ.

Спрашивается: в какой исторический момент началось наше время? Откуда есть пошло, говоря словами летописца, существующее человечество? Иначе говоря, каким образом возник первый человек? Тем, кто крепко верит в креативную теорию, все ясно – человека сотворил Бог. Слепил из глины. По образу Своему. В день шестой, как о том написано в книге Бытия. Больше нам знать не дано. Больше нам знать не надо. Блажен в неведении, кто верует в неведомое. Кто подвержен сомнениям, тем жить сложнее.

Примем во внимание доводы антропологов, поддерживающие теорию эволюции. Предположим, что однажды в стае обезьян родился особенный детеныш, начисто лишенный хвоста. В семье не без урода, – решили приматы, – хрен с ним, пусть живет. Детеныш вырос – и стал человеком. От этого древнего мутанта ведут свое родословие все остальные люди. Этих остальных со временем развелось столько, что всем другим видам живых существ, кроме вирусов, на земле стало тесно.

Однако люди тоже бывают разные. В некоторых особях черты первобытного зверства вызывают сомнения в необратимости эволюции. Кажется, в этих злобных тварях, пользующихся всеми правами человека, но не исполняющих его обязанностей, не остается ничего человеческого, кроме прямохождения… а в пьяном виде и это свойство теряется. В генетических кодах организмов, лишенных природной целесообразности, накапливаются отрицательные мутации, ведущие к вырождению вида. Из этого следует вот что: если плохих людей в нашем сообществе будет больше, чем хороших, добром это не кончится. Но как подвинуть эволюцию в желательном направлении, бог весть.

Иногда среди доминирующего вида разумных людей (homo sapiens) появляются добрые люди (homo bonus). Те, которым больше всех надо – не для себя, а для всех. Одни считают их полоумными, другие полагают блаженными. Некоторые из редких людей, одержимых ангелами, умирают от метафизической тоски, – но чаще всего перейти в лучший мир им помогают те, что устанавливают режим проживания в этом мире. При молчаливом согласии всех остальных.

По человеческой слабости своей мы можем иметь снисхождение к тем, кто хуже нас, но не прощаем тем, кто лучше. Нам стыдно быть плохими, но страшно стать хорошими. Это коренное противоречие в нравственной парадигме человека обыкновенного (homo vulgaris) затрудняет и замедляет социальную эволюцию. Прогресс в нравах настолько неочевиден, что некоторые мизантропы вообще сомневаются в способности человека быть человеком. С чего бы ему быть?

Тростинка или соломинка?

Среди великих метафор, схватывающих человеческую участь в образные сравнения, первенствует мыслящий тростник – умозрительный образ, созданный математиком, мистиком, меланхоликом и мизантропом Блезом Паскалем. Мрачный гений XVII века, он как никто другой был подвержен ужасу, исходящему из Божьего зияния, и до глубины души был поражен безмолвием Вселенной. В новом издании его «Мыслей» знаменитая максима переведена так. Человек – всего лишь тростинка, самая слабая в природе, но это тростинка мыслящая. Не нужно ополчаться на него всей вселенной, чтобы его раздавить; облачка пара, капельки воды достаточно, чтобы его убить. Но пусть вселенная и раздавит его, человек будет все равно выше своего убийцы, ибо он знает, что умирает, и знает превосходство вселенной над ним. Вселенная ничего этого не знает. Итак, все наше достоинство заключено в мысли – вот в чем наше величие, а не в пространстве и времени, которые мы не можем заполнить. Постараемся же мыслить как должно: вот основание морали. 3) Коротко говоря, человек – это звучит гордо. Так в пьесе Горького «На дне» постулат Паскаля профанирует падший человек, чья нарочитая гордость, уязвленная унижением и усугубленная алкоголем, кажется нелепой претензией.

Через триста лет после Блеза Паскаля его соотечественник Ромен Гари как бы невзначай срезал достоинство мыслящего тростника острым серпом иронической апории: Обидно смотреть, как человек цепляется за соломинку, особенно если эта соломинка – он сам. 4) Героическая позиция человека в порядке вещей, обустроенная осознанием особого предназначения, в театре абсурда представляется как трагикомическая ситуация.

Кто думает о себе с пафосом, уязвим перед скепсисом. Но кто соглашается с унижением, заслуживает его. Так что же такое человек в системе мира – мыслящая тростинка, силой разума противостоящая течению времени, или пустая соломинка, за которую в стремнине жизни цепляется надежда на чудо? Бог весть…

Человек имеет право на самоопределение, но пользоваться этим правом следует с сугубой осторожностью. Не знаю, как остальные, а я насчет себя еще ничего не решил.

1) Мишель Эмиль Чоран «Разлад».

2) Марина Михайлова «Корабль Энея».

3) Блез Паскаль «Мысли».

4) Ромен Гари «Корни неба».

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям