Орелстрой
Свежий номер №44(1246) 13 декабря 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

15.09.2017

Чаепития в Ясной Поляне. Тема и вариации. Введение в тему. Каждый год в сентябре в Ясной Поляне происходят Международные писательские встречи, приуроченные ко дню рождения Льва Николаевича Толстого. В усадьбу Толстого съезжаются люди слова, чтобы говорить о том, что им кажется самым важным. Вот и мне в очередной раз довелось высказаться о наболевшем…

 

Что занимает мои мысли в последнее время – ширящийся разрыв между действительностью и словесностью, между тем, как живется, и тем, что говорится. Наши нужды и наши надежды при переводе на язык массовой коммуникации обрастают риторикой как коростой – теряя прозрачность смысла вплоть до полной семантической непроницаемости. Образ жизни, как он репрезентируется в общественном сознании, не имеет в себе почти ничего из того, что происходит с людьми на самом деле.

В отечественной традиции особой семиотической зоной между сферами данного и должного была литература. По совокупности обстоятельств прежней посреднической миссии она больше не исполняет. Отечественная классика, прежде представлявшая человека в мире, в наше время оказалась в книжной резервации. Опосредующей средой стало телевидение, порождающее виртуальную реальность.

Человек как таковой, вне рефлексии над своим предназначением, исполняет свои социальные функции как будто под гипнозом – не слишком соображая, что он делает в этом мире. Резоны здравого смысла отнесены в ведомство простых житейских навыков, а в сфере интеллекта довлеет идеология. Обыкновенному человеку хочется быть необыкновенным – как люди в телевизоре, герои нового времени, захватившие информационное пространство. Однако те медийные лица, которые внушают ему зависть, не люди, а покемоны в человечьем обличье.

Опасность забвения жизни существовала с тех пор, как самовластная мысль отделилась от непосредственного действия. Вот что писал Лев Толстой в итоговой книге «Путь жизни» о потере людьми внутреннего критерия своего существования: Людям кажется, что жизнь их проходит во времени – в прошедшем и будущем. Но это только кажется: истинная жизнь человеческая не проходит во времени, а всегда есть в той безвременной точке, в которой прошедшее сходится с будущим и которую мы неправильно называем настоящим временем. В этой безвременной точке настоящего, и только в этой точке, человек свободен, и потому в настоящем, и только в настоящем истинная жизнь человека. И далее: важна не длина жизни, а глубина ее. Смотритель сериалов уже не поймет, о чем речь.

Социальная совесть нации – ее словесность. Если словесность сводится к совокупности слов, чей смысл стерся от злоупотреблений, правда оказывается беззащитной перед ложью. Общество, в котором нет согласия в главном, обречено. Если деньги теряют материальное обеспечение, рушится экономика. Если слова утрачивают реальное значение, рушится семиотика.

У Дмитрия Быкова есть замечательное стихотворение, посвященное прощанию с «литературной Матерой». Первым в ряду поверженных титанов духа стоит Толстой.

Сдвинув брови, осунувшись даже,

С той тоскою, которой не стою,

Он стоит в среднерусском пейзаже

И под ручку с графиней Толстою,

И кричит нам в погибельной муке

Всею силой прощального взгляда:

– Ничему вас не выучил, суки,

И учил не тому, чему надо!

А далее Тургенев и Чехов, Фет и Гоголь, в обнимку с Щедриным и с Достоевским, забыв все раздоры и разногласия, говорят о том, что они любили нас и хотели удержать от худшего… но не удержали.

Михаил Салтыков-Щедрин, мастер злых сарказмов, в то же время крепко надеялся на здравый смысл повседневной жизни, держащейся старинных обычаев. К примеру, ритуал чаепития: Чай! Пустой напиток! А не дай нам его китайцы, большая суматоха могла бы выйти! Вот и накаркал. Увлеченные великими идеалами, маленькие люди, возмечтавшие за здорово живешь стать большими, потеряли вкус к простым радостям обыкновенной жизни – чаю с вареньем, дружеской беседе, неспешным прогулкам и медленному чтению. А из страстной полемики по поводу надлежащей жизни такая суматоха вышла, что вся жизнь вразброд пошла. Да так и не вернулась с тех пор в равновесное состояние. Все настолько заняты устроением жизни, что забыли, из чего она состоит.

Чтобы вернуть себе реальность, которую мы потеряли, все слова надо сказать заново, осознавая забытые в них смыслы. И заново проникнуться естественными чувствами, осязая простые вещи. Дом. Дверь. Окно. Цветы на подоконнике. Надежные стены дома. Фотографии на стене. Глубокоуважаемый шкаф с настоящими книгами. Обеденный стол. Чашка чая, согревающая застывшие пальцы и иззябшее сердце.

1. Чаепитие в жанре идиллии

В иконографии Льва Николаевича Толстого одним из устойчивых сюжетов является групповая фотография – великий человек в кругу родных и близких. Контекстом мизансцены часто становится чаепитие. В обобщенном виде эту житейскую ситуацию лучше всего позиционировать в столовой яснополянского дома, где домашние и приезжие собраны к вечернему чаю: гений места в центре своего круга. Не случайно в экспозиционном комплексе семейного стола самовар становится семантическим акцентом.

Во всех сохранившихся снимках такого рода есть нечто общее. Прежде всего – внутреннее ощущение значительности события. Светопись еще кажется неким техническим чудом; идейным месседжем каждого кадра становится переход из сиюминутности в вековечность. В момент запечатления никто не чувствует себя свободно. Напряженная Софья Андреевна на всех снимках старается выглядеть важной особой и тем самым вызывает сомнения в своей аутентичности. Насупленный Лев Николаевич как будто ощущает на себе взгляд тех, кто будет впредь вглядываться в него, словно в некую диковину, и сердится, что вынужден терпеть наше любопытство. Прочие персонажи пребывают в некотором трансе – отныне и присно их проблематичное существование получает историческое подтверждение. Наиболее достоверно на этих снимках смотрятся самовары.

Лев Николаевич не любил фотографию, делавшую людей заложниками видимости, хотя, уступая домогательствам, фотографировался довольно часто. И не жаловал ни фонограф, ни кинематограф, без нужды усложнявшие уклад жизни, которой и так недоставало естественности. Впрочем, любое искусство, включая собственное, он, как религиозный экзистенциалист, признавал через диалектическое отрицание. Тем удивительнее, что в своем творчестве он, как никто другой, мог выразить ускользающую сущность человеческой участи – концентрируя мысль в слове, а жизнь в образе.

Камертоном этого эссе стала мизансцена из хрестоматийного текста, рассмотренная как метафора. Первый абзац II главы повести Льва Толстого «Детство» потрясает чуткого читателя концентрацией символического смысла в простой житейской картинке. Матушка сидела в гостиной и разливала чай; одной рукой она придерживала чайник, другою – кран самовара, из которого вода текла через верх чайника на поднос. Но хотя она смотрела пристально, она не замечала этого…

Если вывести визуальный образ из словесного контекста, из этого литературного артефакта можно вывести художественный метод отстраненной репрезентации: возьмем для примера мистическую эстетику Тарковского, консолидированную в фильме «Зеркало», или магическую поэтику Ольги Седаковой, концентрированную в стихах «Второй тетради». Вот чем завершается ее «Путешествие» –

Каждый хочет, чтоб его узнали:

птицы бы к нему слетались,

умершие вставали живыми,

звери зверят приводили,

и медленно катилось время,

как молния в раннем детстве.

В этой стихотворной волшбе угадывается прикосновение к таинственной сути памяти, явленной в знаковом эпизоде толстовского «Детства». Истинное чудо метафизического видения – не остановленное мгновение, но бесконечно исчезающее, ускользающее к недостижимому пределу бытия. Словно во сне, как бы сбывающемся на грани пробуждения. Мистическая семиотика сновидения: минуя преграды рассудка, невысказанный смысл заполняет зияние в душе. Как будто в логической схеме критического разума происходит короткое замыкание времени…

В систематике психоанализа вода – символ бессознательного; в житейском обиходе чай – знаменатель обыденного. Скрытое содержание эпизода с пролитым чаем – предчувствие беды. Герой повести не знает того, что знает автор: в разрыве реального времени, озарившего сознание сполохом тьмы, maman угадывает угрозу мирному течению своей жизни. Наваждение проходит, женщина спохватывается – и, как любезная хозяйка, раздает гостям чашки чая. Можно представить далее идиллическую картину вечернего чаепития, исполненную умиротворения.

Если конкретизировать этот житейский момент в культурной хронике века, для того времени, к которому относится данный эпизод, парадигматическим текстом окажется роман Александра Пушкина «Евгений Онегин», – и потому неслышным фоном описанного чаепития могут быть знаменитые стихи

Смеркалось; на столе блистая

Шипел вечерний самовар,

Китайский чайник нагревая;

Под ним клубился легкий пар.

Разлитый Ольгиной рукою,

По чашкам темною струею

Уже душистый чай бежал,

И сливки мальчик подавал…

В культурном контексте светского общества частная жизнь соразмерна общественной. Предустановленная гармония хорошо темперированного быта ни в чем не проявляется с такой непреложностью, как в неформальном ритуале неспешного чаепития. С пушкинским пассажем прямо и живо перекликается фрагмент толстовской повести «Семейное счастье»: Вечерний чай разливала я в большой гостиной, и опять все домашние собирались к столу. Это торжественное заседание при зерцале самовара и раздача стаканов и чашек долгое время смущали меня. Мне все казалось, что я недостойна еще этой чести, слишком молода и легкомысленна, чтобы повертывать кран такого большого самовара, чтобы ставить стакан на поднос Никите и приговаривать: «Петру Ивановичу, Марье Миничне», спрашивать: «сладко ли?» и оставлять куски сахара няне и заслуженным людям. Наверное, именно так начиналась семейная жизнь Толстых в Ясной Поляне – с оглядкой на устоявшуюся традицию.

Верность старинному чину является лучшей стороной житейской обыденности, свойственной усадебному быту. Ритуалу чаепития, как всякому обряду, присуща сакральная терапевтика, особенно действенная в культурной среде. В воспоминаниях Леонида Пастернака «Встречи с Толстым» вечеря в доме Толстых представляется как идиллия. Все, что в жизни и даже фантазии казалось несовместимым, мирно встречалось здесь за большим чайным столом. Такое соединение несоединимого, возможно, было лишь здесь. И оно даже имело свою кличку: «Le style Tolstoi» (стиль Толстого). Шел оживленный и непринужденный разговор. Смеялись, шутили, спорили. Слышался звон чашек и стаканов… Будь то в Ясной Поляне, будь то в Хамовниках, необязательный разговор за чайным столом под магнетическим влиянием Льва Толстого обретает значение античного симпозиума.

Свое пристрастие к чаю сам Лев Николаевич оговаривал особо: Я должен был пить много чая, ибо без него не мог работать. Чай высвобождает те возможности, которые дремлют в глубине моей души. Поверим, что это сказано неспроста. Предположим, что в глубине души Льва Николаевича, на уровне символических ценностей, бережно хранится заветный момент истины – чудесное мгновенье безмятежного бытия, в котором maman разливает чай. Это непреходящее событие как бы свидетельствует о том, что в божьем мире ничто из того, что было, не перестает быть, и за пределами текущего времени нет ни печали, ни воздыхания. Обыденное действие, запечатленное в невечернем свете, становится метафизическим явлением: чашка чая, налитая любящей матерью, в мифотворческих грезах выступает как неупиваемая чаша.

(Продолжение следует.)

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям