Орелстрой
Свежий номер №28(1232) 17 августа 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

04.08.2017

Евгений Евтушенко: больше, чем поэт. 3.В биографии Евгения Евтушенко, как и в его библиографии, обнаруживается некая нарочитость. Ему мало быть востребованным – ему нужно быть воспринятым. Психотерапевты определяют индивидуальность подобного рода как демонстративный тип личности. Литературоведы, изучающие экзистенциальный контекст словесности, знают, что легенды и скандалы делаются из одного жизненного вещества материала. Как бы сильно ни страдали, как бы больно ни падали поэты, для истории литературы экзистенциальный потенциал не имеет собственного значения; главное, чтобы из житейского перегноя произрастали стихи. Предпочтительно – инновационные.

 

Нельзя сказать, что Евгений Евтушенко внес значительный вклад в русскую просодию. Его поэтика, в отличие от многих его современников и соперников, в основных параметрах придерживается классических канонов. Его стихотворная техника порой виртуозна, но всегда традиционна. Однако, не впадая в соблазн модернизма, он сделал то, что не удалось ретивым новаторам: перезагрузил в общественном сознании парадигму поэтического творчества. Он не то чтобы доказал, но показал своим явлением, что поэзия есть неизбежность и необходимость. Поэт в России только тогда поэт, когда он не стихотворец, а чудотворец… или хотя бы мифотворец. Конечно, это положение – явное преувеличение, но разве гипербола не является основным поэтическим тропом?

Впадая в поэтический экстаз, Евтушенко писал легко и много, но не всегда хорошо. Разброс его литературного творчества производит впечатление развала, на котором эпоха распродает антикварные откровения и винтажные заблуждения. Многое сегодня читается иначе, чем было написано. Лучшие стихи стали хрестоматийными и вошли в золотой фонд русской поэзии. Однако значительная часть текстов, написанных наспех и рассчитанных на успех, обречена архивному забвению. С чем сам автор в принципе соглашался… но не отрекался ни от одной строки, мотивированной своим временем.

Среди множества парадоксов, применимых к личности и творчеству Евгения Евтушенко, самый первый – целеустремленность без цели. Он всеми фибрами души хотел соответствовать духу эпохи, и потому направление его мыслей следовало вектору времени, оперативно повторяя его внутренние повороты. Флюгер! – говорили враги, подразумевая его приверженность к современности. Компас! – говорили друзья, понимая его устремленность в будущее. И те, и другие были по-своему правы. По-своему. Но – не по его. Он, как мы знаем, был и целе- и нецелесообразный.

Его двойственность проявлялась в двусмысленности его статуса. Евтушенко хотел быть в стае, притом вожаком – и в то же время быть наособицу, быть не первым, а единственным. А выходило навыворот: он казался своим среди чужих и оказывался чужим среди своих. И избежать этого было невозможно: в процессе распада общих надежд отчуждение стало общей участью.

Проникаясь радостями и горестями лирического героя Евгения Евтушенко, мы понимаем, почему в его жизнеутверждающей поэзии так много говорится о смерти.

Из года в год, от цикла к циклу, поэт возвращается к экзистенциальной проблематике – но с течением лет он начинает осознавать свою жизнь в формате судьбы. Эгоцентрический подход меняется на логоцентрический. В языке метафизики метафора ставится как ловушка на ускользающий смысл жизни. Смертная тоска достигает просветления в знаменитом стихотворении о падающем снеге:

Идут белые снеги,

как по нитке скользя…

Жить и жить бы на свете,

но, наверно, нельзя…

Заснеженный пейзаж, мираж на грани исчезновения, подобен бумажному листу, ожидающему стихотворения. И вот заветные слова, нисходящие с недосягаемой высоты, осаживаются в поэтические строчки –

Идут белые снеги,

и я тоже уйду.

Не печалюсь о смерти

и бессмертья не жду.

Эйфоричность и эфемерность существования сводятся в охватывающую метафору завораживающего снегопада; в белом безмолвии возникает музыка сфер…

Я не верую в чудо,

я не снег, не звезда,

и я больше не буду

никогда, никогда…

Кажется, Евтушенко никогда еще не думал о себе так – смиренно и самозабвенно. Захваченный высокой тоской, поэт растворяется в поэзии; он угадывает в метафизической перспективе то, на что уповает скорбный разум: из словесной суеты проступает несказанная суть.

И надеждою маюсь

(полный тайных тревог),

что хоть малую малость

я России помог.

Человек по Евтушенко – общественное существо. Для него это аксиома, а не догма: человек как феномен реален в той мере, насколько его явление удостоверено другими.

Быть бессмертным не в силе,

но надежда моя:

если будет Россия,

значит, буду и я.

Доколе будет Россия, это стихотворение будет продолжаться в русском языке. Словно в зимнем пейзаже Брейгеля, в нем угадывается больше, чем видится.

Поэзию шестидесятых, главнейшим представителем которой был Евтушенко, завистники, не имеющие такой популярности, пренебрежительно называли эстрадной. На встречи с ним никогда не хватало билетов; он читал стихи на стадионах, заполненных до предела, и в залах, забитых до отказа. Он читал артистично. Он держался сценично. И одевался броско. Все – немножко слишком. На фоне советского серого стандарта поэт выделялся смелостью в манере подать себя. Казенным людям, которых жизнь учила незаметности, его настырность представлялась наглостью. Если быть честным, надо со вздохом признать, что вкуса поэту и впрямь недоставало – как в риторических тропах, так и в эстрадных нарядах. Но стихи с лихвой искупали все.

Его любили в народе – и травили в критике. И ладно бы, если бы его преследовала недоброжелательством светская чернь, загнавшая в смертельную ловушку Александра Пушкина, – о нем злословили свои… те, кого он до поры считал своими. Об этом как-то неловко знать и неприятно писать, но дружеский круг шестидесятников со временем распался на враждующие секторы. В процессе кризиса рвутся связи Евгения Евтушенко с прежними соратниками, прежде всего с Андреем Вознесенским и Василием Аксеновым; их возрастающие расхождения понять нетрудно, но принять нелегко. Однако приходится согласиться с тем, что согласия в них не стало.

Символическим эпицентром и смысловым эпикризом внутреннего разрыва русской литературы на переходе из одного состояния в другое является история раздора между двумя харизматическими современниками. Ожесточенная вражда Иосифа Бродского, проявлявшаяся открыто, кажется хронической неприязнью лидера андеграунда к лидеру мейнстрима. Хорошие поэты по определению разные, и эта разность чревата рознью. Бродский, по собственному убеждению, служил сакральной мощи языка, а Евтушенко – духу эпохи; оба достигли высшей славы, но их вклады в словесность хранятся на разных счетах. Бродский настолько не терпел сравниваться с Евтушенко, что однажды в разговоре с  Довлатовым сказал как отрезал: у нас с Евтушенко разные профессии.

В интервью Соломону Волкову, описывая историю своих отношений с Евтушенко, Бродский не скрывает предубежденности, переходящей в предвзятость. Два десятилетия спустя Соломон Волков задает те же вопросы Евтушенко, и в той же ретроспективе возникает совсем другая версия событий. Вражда оказывается анизотропной, то есть односторонней. Сводя давние счеты, Бродский априорно третирует Евтушенко, подвергая поруганию его добрые намерения и приписывая сотрудничество с органами, что явная неправда. Известно, что в период травли Бродского Евтушенко реально поддерживал опального поэта, стараясь прописать его в советской литературе. Утомленный опалой и опаленный любовью, Бродский тогда дал слабину… он был готов согласиться с действительностью. Однако власть не пошла на уступки. Униженный и оскорбленный, Бродский стал считать посредника в попытке выйти из формального отчуждения виновником своего напрасного унижения. Позже отношения осложнились тем, что их имена стали склоняться вместе. Бродский высокомерно отвергает претензии Евтушенко на равенство в славе, а Евтушенко великодушно признает превосходство Бродского как выбор времени. Но, так или иначе, их жизни – врозь.

Несмотря на личные обстоятельства, характер их противоборства имеет не столько этическое, сколько эпическое значение. Что значит поэзия в насквозь прозаическом времени – явление себя в мире, как верил Евтушенко, или стяжание мира в себе, как полагал Бродский? Оба поэта вышли в классики, но это разный классицизм; их мировое признание кажется взаимоисключающим. Однако читателям до этого идейного антагонизма дела нет – нашей благодарной радости хватает и на того, и на другого.

Последний период жизни Евтушенко провел в Америке. Можно понять, почему. Россия – великая держава, и поэт в ней больше, чем поэт… но человек в ней меньше, чем человек. Что стало все сильнее ощущаться после трагической неудачи, которой оказалась «перестройка». С распадом СССР прежняя шкала ценностей утратила экзистенциальное значение, а меряться по новым критериям жизненного успеха поэт не хотел. Максималист Евтушенко не стал приспосабливаться к новым реалиям. Сохраняя верность своему призванию, он продолжал издалека доставать читателей проникновенными стихами. Даже затяжная болезнь не могла заставить его подать в отставку с поста главного русского поэта. Хотя бы раз в год он прилетал на родину и устраивал творческие вечера – проводя поверку старых читателей и вербовку новых. Больше, чем поэту, нужно больше, чем признание. Хотя, казалось бы, куда уж больше…

За свою литературную карьеру Евтушенко выпустил сотни книг и посетил десятки стран. Цифры не точны, как неточны все сведения о его жизни, прошедшей у всех на виду. Его жизненный путь трудно проследить с бесспорной определенностью; биограф, идущий по его следам, может запросто заблудиться в мифотворческом тумане. Рассказы о нем большей частью так же недостоверны, как ненадежны его рассказы о себе. Но расхождения во взглядах на его творчество по большому счету уже не имеют значения. Двойственность, свойственная Евтушенко, обусловлена несовпадением контуров публичной персоны и лирического героя; с его уходом со сцены наигранность исчезла, и образ поэта и полемиста обретает медальную четкость черт. Его посмертие соразмерно покаянию; все ненужное забыто, все суетное прощено, все чудесное канонизировано.

Удивительное дело, но никто из его современников не выразил так полно и так верно виртуальную реальность советского образа жизни, как Евгений Евтушенко. В то время как одни художники славили строй, а другие осуждали режим, он служил жизни. По-своему следуя Гегелю, он верил в то, что смыслом разумного существа является стремление к благу, а все разумное должно быть действительным. Трудно сказать, верил ли поэт в бога, но он свято хранил в себе образ божий – и бог простит ему за это все сомнения в себе.

Поэты, искупившие бессмертными стихами смертные грехи, по вере в литературу заслуживают жизнь вечную. Вот и Евгений Евтушенко, избыв земную участь, входит в царствие небесное. Не успев оглядеться, сочиняет стихи, выражающие его мнение о жизни вечной. И ангельские гимны на его слова становятся райскими шлягерами…

А в этом мире память о нем очищается от пустого и суетного. Последний поэт шестидесятых, в критериях истории он больше, чем поэт – он последний герой прекрасной эпохи. Эпохи, которой не было. Но, подобно другим мифологическим временам, ее умозрительный мираж остается непреходящим. В российской культуре во всяком случае. Если будет Россия – значит, в анналах ее словесности будет и он, поэт Евгений Евтушенко. Больше, чем поэт…

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям