Орелстрой
Свежий номер №28(1232) 17 августа 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Неформат

Некстати

28.07.2017

Евгений Евтушенко: больше, чем поэт. 2. Когда иллюзии оттепели развеялись, подобно предрассветному туману, и окружающая действительность предстала в натуральном виде, видение настоящего имело мало общего с поэтическими прозрениями разведчиков грядущего. В конкретных обстоятельствах места и времени обустраивались другие люди, всецело погруженные в прозу жизни. Интеллигенция замкнулась в себе и разошлась по кухонным посиделкам – рассуждать вполсилы о судьбах родины и осуждать вполголоса советскую власть. И, выпив, сколько найдется в доме водки, ностальгировать по утраченным иллюзиям.

 

И с Евтушенко случалось такое –

Начну я жизнь переиначивать,

свою наивность застыжу

и сам себя, как пса бродячего,

на цепь угрюмо посажу…

Эта незримая цепь, которая в литературной среде называлась внутренней цензурой, была крепче прочих. Евтушенко, как и всем его современникам, получившим признание, приходилось контролировать свои стремления, чтобы не войти в противоречие с идеологическим курсом. Однако волчья натура рвалась на волю – и, как только подворачивался случай, поэт с радостной яростью срывался в новые авантюры. Евгению Евтушенко, стремившемуся стать полномочным представителем своей эпохи в русской поэзии, пришлось неоднократно пересматривать свои представления о времени – и переосмысливать свое отношение к современности. Алфавитный указатель к собранию сочинений Евгения Евтушенко выделяет десятки стихотворений, начинающихся с личного местоимения «Я». Это не удивительно: личность поэта эгоцентрична, и лирика его, при всей тематической широте, по сути своей центростремительна. Удивительно другое – его озабоченность собой становится общественно полезной деятельностью. Со мною вот что происходит, – делится наболевшим поэт и описывает симптомы так точно и так гипнотично, что нам кажется, будто это происходит с нами. И мы, попадая в сентиментальный резонанс, повторяем его стихи про себя, потому что они про нас.

Каждый может найти в его поэзии свое, потому что в самом поэте много разного. Еще в 1955 году, в пору своего уверенного становления, Евгений Евтушенко написал знаковое стихотворение «Пролог» – репрезентацию личности на фоне времени:

Я разный – я натруженный

                                                         и праздный.

Я целе- и нецелесообразный.

Я весь несовместимый, неудобный,

застенчивый и наглый, злой

                                                               и добрый.

Вот! С обезоруживающей наивностью на самом видном месте поэт оставляет в своем творчестве ключ к своему внутреннему миру… но за открытой дверью – лабиринт. Вроде бы поэт предельно откровенен в своей лирической исповеди, и все же возникает ощущение, что он всегда недоговаривает – надеясь найти в читателе понимание того, что сам обнаружить не может. Эта семантическая недостаточность свойственна литературной среде, в которой поэт сформировался как автор.

Что характерно для ранних шестидесятников – уверенность в грядущем торжестве должного над данным. Романтический антураж, свойственный их обиходу, доброжелатели оправдывали молодостью, а неприятели полагали инфантильностью. Если по аналогии с идеалом вечной женственности в арсенал мифотворчества ввести навязчивую идею (idee fixe) вечной юности, встроенной в образ поэта, то первым претендентом на роль нестареющего сорванца будет именно Евгений Евтушенко, которого многие, в глаза или за глаза, запросто звали мальчишеским именем Женька. Склонность к эпатажу, свойственная задорной молодости, сохранится в нем до последних дней. В сотворении его внутреннего образа нераздельно и неслиянно соучаствуют два семиотических фантома, соблазняющих поэта несовместными экзистенциальными статусами – wunderkind и enfant terrible. Кто же он по сути своей, последний герой утраченного времени – чудесное дитя русской поэзии или ужасный ребенок советской литературы? И то, и другое, – говорят поклонники. Ни то, ни се, – говорят противники.

Ненавистники, они же завистники, указывая на его непоследовательность, обвиняют его в неискренности. Утверждают, что он был готов на все ради славы. Это не так: его среда не конъюнктура, а литература. Он был готов на все, из чего могло выйти стихотворение. И потому в его жизни (отчасти естественно, отчасти искусственно) поддерживался художественный беспорядок.

Я так люблю, чтоб все

                                                   перемежалось!

И столько всякого во мне

                                                    перемешалось

от запада и до востока,

от зависти и до восторга…

Далее следует перечень всяких житейских радостей, которые и по отдельности редко кому перепадают, а уж все вместе вообще не вмещаются в обыкновенную жизнь. Так ведь поэт не жизнь имеет в виду, а судьбу. Собственно говоря, это и есть миссия поэта – обыденное видеть как необыкновенное. Уравнение со многими неизвестными, которым является жизненная задача, поэт решает через лирическое сравнение.

Пою и пью, не думая о смерти,

Раскинув руки, падаю в траву,

и если я умру на белом свете,

то я умру от счастья, что живу.

Какой прекрасный ответ на вызов времени! Жаль, что неверный.

Жизнь поэта, воплотившуюся в поэзии, можно считать удавшейся. Во всяком случае – состоявшейся. Кажется, он получил все, на что рассчитывал. А все же в конце своих дней, задумавшись и забывшись, в паузе затяжного телевизионного интервью Евтушенко тихо плачет над собой. То ли поэзии на жизнь не хватило, то ли наоборот.

Его земное существование было до предела заполнено житейскими коллизиями и жизненными иллюзиями. Было всякое… Отдельный эпизод в его биографии – первый брак. Евгений Евтушенко и Белла Ахмадулина: избранник судьбы и любимица муз – два самых ярких светила в плеяде молодых талантов. Так романтична их взаимная судьба! Так драматична их обоюдная утрата.

Нам незачем погружаться в ненужные подробности их непростых отношений; история любви Евтушенко и Ахмадулиной столь же сложный сюжет в хронике русской литературы, как случившаяся за полвека до них любовная драма Гумилева и Ахматовой.

Их внутренние миры соразмерны, но несовместны. Поэзия Ахмадулиной оказывает моральное сопротивление советской действительности. Поэзия Евтушенко оказывает нравственное содействие разумной современности. В нем – энтузиазм, в ней – идеализм. Дух эпохи хотел свести их к общему знаменателю – не получилось. То, что было обетованием, стало опустошением. Союз двух больших поэтов был недолгим и непрочным; он не принес ничего хорошего, кроме нескольких прекрасных стихотворений, обогативших искусство расставанья.

Счастлив был и я неосторожно,

слава богу – счастье не сбылось.

Я хотел того, что невозможно.

Хорошо, что мне не удалось.

Потом у обоих было немало сердечных увлечений, от которых по поверхности жизни разбегались волны сплетен. Литературная элита и столичная богема относились к ним по-разному: к Евтушенко напряженно, к Белле бережно. Он все время оказывался на виду, на авансцене событий и в эпицентре собственного существования, а она пребывала в тени явлений и в тайне своего бытия. Каждому свое. Их пути разошлись, но они сохранили теплое отношение друг к другу. В последних своих браках оба нашли то, что искали. Но любителям поэзии в этом житейском материале интереса нет.

В творческом наследии Евтушенко тысячи страниц автобиографической прозы. Это весьма увлекательное чтение… но принимать к сведению изложение событий надо с поправкой на воображение автора. В отличие от классики жанра, книги Гете «Поэзия и правда», в случае Евтушенко истинность в стихах, а воспоминания кажутся умышленными. Как будто задним числом он хотел понять, как же так вышло, что он разошелся с веком? Так и не понял. В процессе ретроспекции диалектика души подменяется полемикой, а целью полемики, увы, является не правда, а победа: самопознание переходит в самооправдание.

Поэтическая публицистика, к которой склонна его муза, особая тема в творчестве Евтушенко. Над его полемической позицией довлеет благородный пафос гуманизма. Поэт готов побороться со всеми реакционными тенденциями и побрататься со всеми людьми доброй воли, но не поступиться принципами.

Одной из первых стран, в которых побывал Евтушенко, стала Финляндия. (Финляндия, страна утесов, чаек, // туманов, лесорубов, рыбаков…). В 1962 году он включен в состав делегации, направленной на Всемирный фестиваль молодежи. В ходе фестиваля правые экстремисты организовали антисоветское выступление, страшно расстроившее поэта, открывающего душу всему прогрессивному человечеству и наивно ожидающего взаимного расположения. Он почувствовал себя оскорбленным. Из этой обиды выросло запальчивое стихотворение, в котором поэт декларирует ненависть к фашизму и верность коммунизму. И если б коммунистом не был я, // то в эту ночь я стал бы коммунистом! Принимая эту декларацию всерьез, следует помнить, что романтикам шестидесятых коммунизм виделся идеальным состоянием общества, неким оптимальным концом истории, альтернативным буржуазному образу жизни. Отступление от идеала поэт воспринимал как идейное поражение.

Поэт осознавал в себе болезненные разрывы времени. Такие мощные манифестации гражданского чувства, как стихотворения «Бабий Яр», «Наследники Сталина», «Хотят ли русские войны», поразительным образом сочетали пафос и мелос. Его поэзия воспринимается как позиция, как некая высота, имеющая оперативное значение на незримом фронте холодной войны. В обстановке международной напряженности поэтические концерты Евгения Евтушенко в Европе и в Америке привлекают внимание и имеют огромный резонанс. Они планируются как миссии доброй воли, а проходят как гастроли мировой поп-звезды.

Ранний Евтушенко радостно и страстно выражает свое убеждение в позитивном смысле коммунистического эксперимента; зрелый поэт открыто и откровенно высказывает свое возмущение негативным вектором политического руководства – вторжением советских войск в социалистическую Чехословакию.

Танки идут по Праге

в закатной крови рассвета.

Танки идут по правде,

которая не газета…

Пожалуй, такого решительного и откровенного отпора внутри страны режим Брежнева не ожидал. Демонстрация семи диссидентов на Красной площади и поэтическая манифестация Евтушенко прямо обличали преступный характер режима власти. И обозначали начало внутреннего сопротивления интеллигенции партийной номенклатуре.

Чем же мне жить как прежде,

если, как будто рубанки,

танки идут по надежде,

что это – родные танки?

Евтушенко не скрывает ненависти к наследникам Сталина, мечтающим вернуть страну в состояние тотального застенка. Он обоснованно полагает, что советскими танками раздавлены надежды на социализм с человеческим лицом: это неправомерное решение – реванш сталинизма, неизжитого в системе. Советская власть, одряхлевшая в маразматических мозгах партийных вождей и утратившая прежнюю жестокость в репрессивных установках, не приняла вызов; в отличие от Бродского, Евтушенко оставлен на свободе. На свободе, ограниченной партийным присмотром.

Советская литература, отходя от стресса репрессий, стремилась соединить в творческих исканиях благие намерения власти с заветными чаяниями народа. На какой-то исторический момент современники поверили в то, что завтра будет лучше вчера. Пожалуй, ни одна эпоха в истории страны не была столь эйфорической. И – такой эфемерной. Обещаний на будущее было в избытке. А в настоящем всего стало на всех не хватать. Под руководством партии «развитой социализм» проигрывал соревнование с «загнивающим капитализмом». И чем больше власть нахваливала сама себя, тем больше народ стал в ней сомневаться. Сомнения сгущались в духе эпохи. В стихах Евтушенко, чутко ощущающем надлом времени, проявлялось все меньше экстаза и обнаруживалось все больше вызова – в диапазоне от мятежа до эпатажа.

(Окончание – в следующем номере.)

Владимир Ермаков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям