Орелстрой
Свежий номер №44(1245) 06 декабря 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Специально для "ОВ"

Михаил Тарковский: «Спасибо, не один!»

08.08.2017

В прошлом номере мы опубликовали первую часть эксклюзивного интервью с писателем, режиссером-документалистом, племянником гениального режиссера Андрея Тарковского Михаилом. Сегодня «ОВ» предлагает вниманию читателей вторую, заключительную часть беседы с Михаилом Александровичем – о кино, литературе, о времени, запечатленном талантливой семьей Тарковских.

Мария Ивановна

– Вы жили у бабушки, Марии Ивановны, до 13 лет. Она ставила своего сына Андрея вам в пример?

– Она постоянно про него рассказывала, как и вообще про свою жизнь. Все время. Видно, очень любила, очень. Жила им прямо. Она не ставила в пример и не сравнивала, а своими рассказами невольно это дело примера делала.

И эта идея с Енисеем ее была по сути. (В 1953-м Мария Ивановна устроила сына, Андрея Тарковского, рабочим геологической партии на Курейку, на Енисей. Позже он вспоминал это время как лучшее в жизни. – Прим. ред.) Рассказывала со слов дяди Андрея, как он на барже в шторм попал, какой у него торс был крепкий из-за того, что он шурфы бил, и какая была «накусанная комарами и мошкой морда». Слова «мошка», «гнус» я от нее узнал. Названия «Игарка», «Курейка» тоже.

Еще ее восхищало, какой он музыкальный был и как к нему люди тянулись: «Ну, с ним интересно было».

– Мария Ивановна не говорила, что вы напоминаете ей Андрея Арсеньевича?

– Нет. Другие мне это в молодости говорили, позже. Мол, не только внешне, а вроде по интонациям.

– Бабушка строгой была?

– И строгой, и нестрогой… Как у всех, наверное. А был в ней аскетизм. И неприхотливость, сметка. Взяла мне и из палок козлы сделала, мешковину приладила – и я спал так, как в гамаке. Или пошла серпом травы нажала, высушила, сшила матрасовку и набила туда сена.

– Михаил, вы не раз говорили, что Мария Ивановна открыла вам двери в православие, природу и литературу. Андрей Тарковский на вопрос, была ли его мама, Мария Ивановна, религиозна, отвечал отрицательно. Может, дело в том, что вы взрослели в разные годы?

– Я когда это прочитал в одной книге, прямо возмущение заворочалось. Думаю, тут кто как увидел. Да, бабушка не была воцерковленной, то есть не читала каждое утро молитвенное правило, не соблюдала посты, не ходила постоянно на службу. Но именно она таскала меня по монастырям на престольные праздники. Никогда не забуду ни Пасху в Новодевичьем, ни Пасху в лавре в тогда Ленинграде.

Ее душа тянулась к православию, потому что она истинно русской была. Эта тяга для нее была естественной. А как она заступилась за священника на пароходе, идущем по Волге! Там ехал священник (в штатском) с пареньком, внуком или сыном, не знаю. И кто-то назвал этого деда «поповатым». (Эпизод описан в очерке Михаила Тарковского «Бабушкин внук». – Прим. ред.) Бабушка всей душой к ним тянулась. Мое внимание на них обращала. Я точно не помню, что она именно сказала, но как-то возмутилась. А ее любовь к Алеше Карамазову, к Зосиме. Пусть говорят, что хотят!

– Три поколения подряд в роду Тарковских появляются люди, о таланте которых знает вся Россия. Верите в звезду вашего рода?

– Не знаю. Громко как-то все это… Я в Русскую землю верю.

– Кого вы будете ставить в пример своему сыну?

– Ермака Тимофеича.

 

Магия

– Наверное, спрашивали себя, почему в кино Андрея Тарковского такая завораживающая сила?

– Он работал над магией воздействия. Вводил зрителя в светлый, что ли, транс. Когда душа открывалась и могла все воспринимать. Это достигалось медленными кадрами, которые сами по себе тебя приводили в измененное (в лучшую сторону) состояние. Ну и все составляющие кино применял только в самом совершенном виде: изображение, композиция, цвет, декорации – по образцам лучшей живописи, музыка – только лучшая классика или ее мотивы, по содержанию – тоже, естественно, законы лучших образцов литературы.

Для меня вершина – новелла «Колокол», когда применяется абсолютно литературный прием. Как из книги. Когда колокол уже прозвонил, и Рублев говорит рыдающему в грязи Бориске, мол, так и пойдем – ты колокола лить, я иконы писать. В этой сцене для меня все. На этом и сам пытаюсь строить свою литературу. Я, наверное, ворую у него все.

– Можете определить, что для вас главное в его творчестве?

– В его творчестве главное – бескомпромиссность, служение искусству, идеалу. Фанатичное. И нынче все его предостережения – и о Западе, и слова о том, что нам надо вернуться к той точке, от которой пошла… скажем так, порча – они необыкновенно пророчески звучат. (В «Ностальгии» говорится том, что надо вернуться… к развилке пути.)

Много можно сказать. Хотя у меня и вопросов к нему масса. И точки несогласия есть. По мне так слишком он опирался на европейскую культуру, будто мы часть европейского мира. Но прицепиться всегда можно. Ладно…

 

Времена

– Вы в «штормовом костюме», пещеры, потом экспедиции в Туву, и – дядины «моднючие» вельветовые штаны. Уже в 1973-м ваша жизнь представлялась вам не такой, как дядина?

– Ну, наверное. Это как должное принималось, что моя жизнь будет другой. Я не задумывался особо о сходстве. И свою очень любил жизнь. Но дядьку уважал и боготворил тоже. Я как-то не судил его за «моднючие» штаны.

– Где и как вы узнали, что Андрей Тарковский решил остаться на Западе?

– Не помню. Может быть, кто-то из родственников сказал. Или со стороны услышал. И, наверное, не очень поверил. И не очень вник. И толком не понимал, зачем ему оставаться, почему нельзя снять там, что хотел, и вернуться.

– Переживаний о том, что это может осложнить вашу жизнь, помешать карьере, не было?

– Да ну. Это вообще с какой-то другой планеты соображения. А понятие «карьера» всегда носило для меня негативный оттенок.

– Сами смогли бы вот так, безвозвратно остаться жить и работать за рубежом?

– Нет. То есть, разумеется, не смог бы. Если силком несмышленыша увезти и поселить в другом месте и воспитать иностранцем – другое дело. А так – нет, конечно. Был момент вот какой: пожить месячишко в другом месте, в абсолютно другой жизни и тем как-то небывало освежить, обострить, что ли, перо. И конечно с новой силой писать о Енисее. О таежной жизни.

 

Туз треф

– О чем сейчас вы бы спросили Андрея Тарковского, если б была такая возможность? Вообще, мысленно вы обращаетесь иногда к нему?

– Не знаю. Тогда бы спросил многое. А сейчас, наверное, что-нибудь вроде: «Ну, как ты?» Приходит на ум разговор Рублева с умершим уже Феофаном, когда Андрею Феофан отвечает, что, мол, на том свете-то все совсем не так, как ты думаешь. Мысленно обращаюсь, конечно же, но редко. Закоснел как-то в своих задачах. Далеко от развилки отошли все.

Нашел запись в дневнике охотничьем: «22 янв. 93 год. Утро 8.00. Сегодня мне приснился дядя Андрей. Причем я проснулся, подтопил печку, заснул, и он опять со мной разговаривал. Лицо его было каким-то потрепанным, он шутил. Никаких слов особенных не говорил, я рассказывал ему о том, как, мне кажется, надо писать рассказы. Он решил играть в карты, сдал мне, потом себе, одна упала на пол, вниз рубашкой, я заметил машинально – трефа, по-моему, туз».

– Не пытались разгадать этот сон?

– Нет. Там скорее ничего «такого» не было. Да я вообще к мистике не очень. Хотя сны – большая, конечно, тайна.

 

Счастье

– В своих интервью Андрей Тарковский не раз утверждал: «В жизни есть вещи важнее счастья». Очевидно, он имел в виду свое, личное счастье. Что вы думаете об этом утверждении?

– В православии нет понятия «счастие». Да и в других вероисповеданиях. Я думаю, он имел в виду, что служение гораздо больше дает человеку, чем личное счастие. Обычно (особенно у молодых людей, и у меня так было) под счастием понимают атмосферу объятий с красавицей-возлюбленной. Потом приходит на смену семейное счастие. Я думаю, у гармоничного человека счастие совокупное и личные его варианты укладываются в служение. А служение… все, кто испытал его, знают, что по сравнению с ним слово «счастье» – детский сад. Это счастие, помноженное на какую-то астрономическую цифру…

Почему бесятся либералы? Они чувствуют, что сила есть в людях какая-то загадочная. А понять не могут. Поэтому и остается бегать и горшки с цветами переворачивать. Жаль людей, которым Бог большой любви не дал.

– Для чего вы работаете?

– Какой-то общий вопрос… Для результата. Это у всех так. Написать так, чтобы читатель закрыл книгу и сидел пораженный и благодарный. И чтобы ему хотелось… Нет, лучше приведу слова читателя: «Спасибо! Легло на душу, как человеческий взгляд, вдруг мелькнувший в толпе. И стало легче дышать: не один...». Так вот, чтобы читателю хотелось крикнуть: «Спасибо, не один!».

Беседовал Игорь Костиков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям