Орелстрой
Свежий номер №9(1109) 22 марта 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Специально для "ОВ"

Михаил Тарковский: «Бог сказал мне – хватит шариться по тайге…»

13.12.2016
Биография Михаила Тарковского уникальна. Москвич из знаменитой семьи Тарковских 30 лет назад уезжает на Енисей и становится охотником-промысловиком. Сегодня Россия знает прекрасного писателя, лауреата десятка литературных премий, автора замечательного романа «Тойота-Креста», вдохновителя и автора сценариев «Счастливых людей» и «Замороженного времени» – фильмов, бьющих рекорды просмотров в Ютубе. И этот человек, Михаил Тарковский, живет все там же – в Бахте. В тысяче километров на север по Енисею от Красноярска… Этот год был для Михаила особенно урожайным: он стал лауреатом Шукшинской премии – особенно дорогой для него; международной премии «Югра» за «Избранное», «Тойота-Креста» с новой третьей частью попала в финал «Книги года».
 
Промысел
– В одном из интервью вы говорили, что если бы и пожалели о том, что остались жить на Енисее, то… никому бы не сказали.
– Ну, жалеют обычно в минуту душевной слабости… А тут Господь намекнул, мол, хватит по тайге шариться, пора литературой заняться – уже по-взрослому. А если о таких, скажем, судьбообразующих моментах – было еще у меня переживание дорогое. Помнится, я уволился из госпромхоза и тут же взял участок неосвоенный, более дикий. И помню, весной туда поднимался на лодке на разведку. И возвращался: белая ночь, огненное небо… Сопка такая длинная, и поворот с красными осыпями, и черные силуэты кедров невероятной красоты на фоне неба…
Вообще, не всегда легко тогда приходилось, у меня попервости даже дома своего не было в деревне. Жил на вышке у друга Соловьева, у Анатолия, пока тот не женился. А этот огненный закат – как подтверждение выбора. К жизни на Енисее.
– Енисей вы полюбили, побывав в 1974-м в Туве школьником в экспедиции. А потом, приехав жить, не почувствовали себя Димой Гориным?
– Раздвоения не было. Мне очень нравилось все, связанное с деревенским бытом, с таежным всем. Ну и был врожденно вполне рукастым. Деревенскую работу любил – когда любишь, все легко дается, хоть стройка, хоть избушки там, хоть что.
– За годы промысла выработали для себя правила поведения в тайге?
– Нет каких-то особенных правил. Кроме главного – тайгу любить.
Не в укор авторам фильма одного советского. Там фраза про деда, который, дескать, сети крепкие вяжет – «секрет знает». Так скажет человек, никогда не вязавший сетей. Секрет один – знание и трудолюбие. И разговор про особенный закон – это из области таких «сетей». Многие под ним имеют в виду правила взаимовыручки. Для меня, скорее, было главным правило – что за каждое действие, точнее – недодействие или недействие, ожидает расплата. С какой-то прямо математической точностью. Унижающе рационально. И никакой мистики. Все остальное за скобками. Спросите – пожмут плечами.
– Охота и писательство – занятия родственные?
– Охотник живет охотой. Это огромное, серьезнейшее дело. Не зря его раньше «заводом» называли. Очень много тут от мозгов, а не только от ног и хребтины. Я уже живу другим, хотя в те годы, когда охота была главным, брал от нее огромно. Теперь моя охота – за столом. Я в поре, когда думаешь про округу: да, хороша. Но хватит, по самую горловину полон, того гляди пробку вышибет. Уже набито так, что картины мнут друг друга, дай Бог расправить… до вечера.
Вообще, писание стихов и прозы очень родственно охоте. И со словом, и с пушниной то же: добываешь, вычищаешь, как соболя, обезжириваешь, напяливаешь, отминаешь, выворачиваешь, вычесываешь смоляные закаты. И тоже волнуешься. Перед сдачей.
Писатель
– Как вы работаете?
– Трудно работаю. Особенно вначале. И по-разному… Придумываю вещь на ногах, она сама как-то помаленьку проступает после какого-нибудь события, поразившей или возмутившей фразы чьей-то.
Два дела: написать все сразу без языка, набросать мысли, образы, чтобы не забыть. Как ягоду – сгреб с листьями, с палочками, с жучками, или как сеть снять во льду – не разбирая, вместе с рыбой. Главное – уже в лодке. Второе – нормально прописать хотя бы главу. Ну, понятно – герой. Герои бывают и внеплановые. Вставил для эпизода, а он потом разросся и всех чуть подразогнал, но и помог здорово. Как Эдуардка из «Полета совы». В этом и есть чудо и воля этой работы – не знаешь, что будет.
– Искушения отрывают от работы?
– Пожалуй, три основных – люди, дорога, кино. В деревне трудней, чем в городе, остаться одному. Даже если удалось – остается соблазн суетной переписки по современным средствам связи. Это уже не письмо пером при свече, где и выжимки главного, и обстоятельный лад. Соблазн путешествий – я страшно люблю ехать по Сибири… Чтобы впереди была дорога и горы. И… никуда не приезжать. Боюсь конечности. Ну и кино – напрочь отрывает от стола. Когда «Счастливые люди» снимали, полтора года был оторван полностью от письма.
– Ваш любимый писатель Иван Бунин. Чему вы научились у него?
– Какая-то поражала в его языке порода, что ли… Нет, не то слово… Не знаю… Пронзительность. Как он говорит по-русски! Вот и учился у него говорить.
– Какая книга будет следующей?
– С осени работаю над повестью с рабочим названием «Премия». Основу для нее заготовил еще года два-три назад, но сюжет видоизменился, осталось место действия и герой. Город Новосибирск и русский писатель. А разговор идет о взаимоотношениях слова и дела – раз, и о мужском и женском подходе к жизни – два. Еще это и рождественская история.
Тарковские
– 29 декабря исполнится 30 лет со дня смерти вашего дяди, режиссера Андрея Тарковского. Как и когда вы узнали о его смерти?
– Узнал, выйдя из тайги под Новый год. У меня своего жилья не было, и я поселился временно в старой промхозной конторе. Беленая, с косым полом, что-то там с печкой неладно было. Поставил свой письменный стол. И заболел жестоко гриппом – под сорок. А на улице за минус пятьдесят пять. А потом вроде я оклемался, и, помню, друг Соловьев заезжает на «буране» (он по воду поехал), еще в азяме (суконной куртке. – Прим. ред.) очень длинном. Ну вот и доложил, что дядька-то умер. Я очень сильно переживал. И какие-то даже мысли прямо были, что, мол, надо продолжать дело, нести эту свечку.
– Есть встреча с ним, о которой вы вспоминаете часто?
– Наверное, какой-то особенной и нет. Помню, когда бабушка умерла, моя мама плакала: «Маму жалко». А он в ответ говорит: «Это себя жалко». Еще помню, он очень смешно и с любовью изображал своего сына, маленького Сеньку: как тот ходит по комнате очень длинными шагами и что-то спрашивает: «Папа!». Что спрашивает, не помню, но помню, как дядька произносил это «папа». И что ему нравится этим папой быть. И что Сенька о чем-то просил, а он отвечал: «Надо идти на работу денюжки зарабатывать». И все это с очень теплой улыбкой.
– Когда вы смотрите фильмы Андрея Тарковского, вам вспоминается что-то характерное в его манерах, голосе?
– Вот сейчас вдруг представил, как он говорит слово «улыбка». Оттягивая очень характерно угол рта. У него «л» не получалось – выходило «уэ», и этот играющий угол рта помогал. Такая оттяжечка. Еще помню (я об этом писал), как он, сидя у костра, куда кто-то сгреб листья, сказал, на эти горящие листья глядючи: «Так ведь все сгорит». А мне, дураку, тогда показались эти слова деланными...
А про фильмы – ну, не знаю… Когда смотрю, полностью вхожу в картину, а отдельно и параллельно ни о чем не думаю. Чаще просто вспоминаю…
Жалею, что мало знал. А может, и, наоборот, не жалею. Вдруг у нас разногласия возникли бы, например, по ситуации в нынешней России. Это притом что для меня Андрей Арсеньевич и Василий Шукшин – два самых важных режиссера. «Калину Красную», «Рублев» и «Сталкер» можно смотреть снова и снова.
А какой он был? Такой щеголь, и мне это всегда казалось странным… для мужика, тем более одухотворенного такого. Я не понимал, наверное, что у него внутри. Еще, мне кажется, что он говорил напропалую: о том, чем жил, что у него на душе. И вот про эти листья…
– Вы не задумывались, какие родовые черты Тарковских перешли к вам?
– Ну, этот вопрос можно приплюсовать к вопросу об искушениях.
Интересный и сложный соблазн – поиск красивой картины в предках. Выискивание того, чего тебе нужно, что греет гордыню. Например, когда начинаешь придавать самому себе дополнительное значение из-за того, что кто-то из твоей родовы имел бумагу от Екатерины или достиг чего-то, и его знают и боготворят. И вроде и ты с грамотой.
А из важных качеств по наследству – упертость. Ненависть к полутонам в важных вопросах. Святое отношение к русской литературе.
Дом
– У вас в Бахте давно свой дом, на котором вы этой осенью сами надстроили второй этаж. Что для вас дом?
– Бахта была всегда точкой покоя. Потом перестала частично, когда прекратилось ощущение оторванности от остального мира.
А что такое дом именно для меня? Это Сибирь и Дальний Восток – Большая Сибирь, хорошее слово, я его вычитал у хабаровчан. Не в смысле, что она больше дом, чем вся Россия полностью, а в смысле малой родины. Звучит неплохо: моя малая родина – Большая Сибирь. Должна быть у человека малая родина. Потому и живут люди в разных местах России. Большая Сибирь… Меня всегда восхищало, что перегоны (так зовут перегонщиков праворуких моих любимых машин) необыкновенно по-домашнему перечисляют заезжие дворы, стоящие на расстоянии тысяч верст друг от друга на плече Владивосток – Красноярск длиной 5200 километров. Огромная Россия – и ты, песчинка. А все равно охота, забравшись на Мать-Белуху, крикнуть: «Нет! Дудки! Все равно это все мое!».
 
Справка «ОВ»
Михаил Александрович Тарковский родился в 1958 году. Окончил Московский пединститут, географ и биолог. Работал на Енисейской биостанции в Туруханском районе Красноярского края, с 1986 года – штатный охотник, затем охотник-арендатор в селе Бахта. Автор книг: «Стихотворения», «За пять лет до счастья», «Замороженное время», «Енисей, отпусти!», «Тойота-Креста», «Избранное», «Сказка о Коте и Саше», повесть этого года – «Полет совы». Живет и работает в Бахте.
Беседовал Игорь Костиков

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям