Орелстрой
Свежий номер №40(1244) 15 ноября 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Весь мир - театр

Кем я стал?..

30.07.2014

В последние дни июня, буквально на вечерней заре театрального сезона, в театре «Свободное пространство» состоялась премьера спектакля «Как я стал…» по пьесе Ярославы Пулинович. Пишу я сейчас не рецензию, но что-то вроде конспекта мыслей, вертевшихся в моей голове после просмотра.

За что я не люблю «новую драму»

Сначала нужно определить, что обозначает сей весьма расплывчатый термин. В «Письмах о театре» Леонид Андреев, например, к «новой драме» относит Чехова. В пьесах современных драматургов не нашла ничего от Антона Павловича. Обратилась к энциклопедиям и литературоведческим статьям. Оказывается, понятия современной драматургии и «новой драмы» не есть одно и то же. То бишь пьеса, написанная год назад, современной будет, а вот «новой» – не факт.

Итак, возьмем за основу, что новая драма – это «текст, который активно взаимодействует с реальностью, с современной языковой ситуацией, с состоянием мысли, способами определить сегодняшний мир и попытками общества реагировать на него» (М. Курочкин). Следовательно, в первую очередь произведения должны отличаться языком.

Что есть, то есть, не отнимешь. Необработанные, шероховатые предложения, множество слов-паразитов, грамматические ошибки, за которые школьникам двойки ставят, простейшие конструкции, не допускающие не то что причастного оборота, но даже двух-трех зависимых слов в одном предложении. Ну и, разумеется, нецензурная лексика. На улице мы, конечно, слышим в основном такую речь. Но ведь не всегда! Для драматурга и прозаика очень важным элементом, подчеркивающим ценность написанного, является речевая характеристика персонажа. Вернемся к пьесе Пулинович. Ну почему 19-летняя хамка Майка и женщина за 50 говорят на одном языке? Даже посетителей чатов, маскирующихся наименованием «Гость», можно различить. А здесь все-таки герои драматического произведения. Противно и читать, и слышать. И дело не в матерной лексике, нет. Дело в обесценивании языка.

Но отталкивает не только и не столько речь персонажей. Литературное произведение (а драматургия – это жанр литературы, что бы кто ни говорил о специфически сценическом восприятии текста) не может обходиться без героя. У новой драмы героя нет. То есть номинально есть персонаж, которому принадлежит самая большая порция текста, но… Я не ищу положительного героя, он может быть плохим и хорошим, добрым и злым, сильным и слабым. Может быть даже трусливым, но только не пустым местом. Не пародией на человека. «Не пиши о дерьме. Ищи праведника», – сказал орловский прозаик на семинаре молодых писателей. Тем более что можно найти.

Я не понимаю, где «новые драматурги» берут столько грязи. Жизнь разнообразна, в ней хватает горечи, боли, неприятностей. Но она более разнообразна. А в пьесах? Тема: «Весь мир бардак, все бабы дуры». Идея – еще раз всем доказать, что весь мир… и так далее.

А как на сцене?

Пьеса «Как я стал…» полностью этим критериям соответствует. В ней нет ровным счетом ничего нового. Она вторична по своей сути, да и к тому же обрывочна. Вот линия Саши и Арины Аркадьевны, которая обрывается, не успев начаться. Уходит в небытие пьеса, которую пишет Саша. Брошены без внимания персонажи вместе с переживаниями, какими бы глупыми эти переживания не были. Режиссер умело собирает разрозненные линии и складывает из них историю. Теперь понятно, о чем это все. О том, как просто стать подлецом.

Итак, мы погружаемся в повествование о том, как и почему Саша стал тем, кем он стал.

Сергей Пузырев (режиссер спектакля) добавляет в сценическую версию пьесы нового персонажа – взрослого Александра. С него, прошедшего свою жизнь до конца, и начинается спектакль.

Морг. Больничная каталка. Белые простыни. Духи потустороннего мира. Инфернальное освещение, которое будто дорисовывает дополнительные декорации к тем, что уже есть на сцене. Герой начинает озвучивать свой дневник, который вел… когда? Даты вроде бы совсем недавние, а то и не наступившие. И от этого ощущения внезапно открывшегося будущего становится холодно (датировка, кстати, тоже привнесена режиссером). Что человек вспоминает, умирая? Одни говорят, что вся жизнь должна пронестись перед глазами, другие – что вспомнит он самое дорогое… Александр вспоминает несколько летних недель своей юности. Почему? Да просто потому, что до них он ничем не выделялся из толпы, а то, что было после – было ли оно? И зачем было? Он проживает эти дни снова, будто одновременно с собой юным, и только голос чуть вздрагивает от горького осознания того, что жизнь – вот она, как линии на ладони, которые уже не стереть.

Как просто стать…

Что же происходит с героем? Девушка бросила, из института исключили, грозит армия, с отцом поссорился… Проблемы, прямо скажем, не оригинальные. Андрей Григорьев (роль Саши) проживает их так, что веришь: это и в самом деле мир рушится с уходом от него глупой и эгоистичной Майки (Ольга Виррийская). Это глубокое и искреннее переживание сближает зрителя с героем, вызывает человеческое сочувствие. Даже что-то трогательное проявляется, когда герой в дневнике умоляет Майку заметить его новую рубашку.

Сама Майка удивительно реалистична. Она не роковая женщина, нет, но она (опять же искренне) убеждена в том, что мир вращается только вокруг нее, для ее блага и удовольствия. Не нравится жить с матерью – значит, найдется кто-то, кто снимет квартиру. Захотелось в Таиланд с другим – Саша должен все понять и радоваться за нее.

Полная противоположность Майке Маша. Героиня Марии Козловой – странная в глазах других. Но в чем эта странность? В том, что она принимает близко к сердцу и беду, и радость? В том, что и с матерью жить не могла, и, выйдя замуж, не успокоилась? В том, что ей есть о чем мечтать?

Случайное знакомство Саши и Маши, кажется поначалу, должно помочь парню выпутаться из тех нитей судьбы, что примотали его к Майке. Он должен стать кем-то другим, добиться чего-то, помочь и Маше, и Арине Аркадьевне, и в первую очередь самому себе. Но внезапное чувство, озарившее жизнь Маши, окончится ничем: Саша помчится по первому же зову своей эгоистичной подружки, без предупреждения бросив и Машу, и ее маму (яркий, колоритный образ, созданный Эльвирой Узянбаевой), которые надеялись на него, жили одной мечтой – на то, что у него все получится.

В какой момент произошел перелом в душе Саши? Ведь он же был первым, кто когда-то услышал голоса поющих эльфов под плитой! Ведь он в самом деле хотел что-то сделать для окружающих! Один миг, короткий и простой, – деньги Маши протянуты Майке. Одно движение – и все, выбор сделан, вся последующая жизнь может быть только исправлением собственной подлости. Как легко и быстро стать подлецом. Показ этого, на мой взгляд, несомненная заслуга режиссера. Из пьесы такой контекст не вычитывается.

Почти по Брехту

Несмотря на накал страстей, глубочайшее проживание роли каждым исполнителем, бесспорно, в зале возникает ощущение, сродное тому, которого добивался Брехт, говоря об эпическом театре. Не только сопереживание героям, но и странное наблюдение извне: какой обыкновенный этот Саша, а ведь способен же на что-то; ужасная дрянь Майка, а, поди ж ты, и таких любят…

Отдельно хочется отметить оформление спектакля, как художественное, так и световое. На сцене нет ни одной лишней детали. Кушетка, преображающаяся то в стол, то в летнюю сцену; огромная лампа и стены, стены, которые так хочется разбить героям спектакля. Отражением души современного человека кажутся эти декорации. А игра со светом, вспышки которого то ли дублируют разбитые городские фонари, то ли отображают ощущение сна, то ли освещают самые недоступные уголки души… Наверное, для этого и нужна новая драма на театральной сцене – чтобы рассмотреть, как под микроскопом, внутренний мир любого человека и ткнуть зрителя носом: а вот как бывает, если не задумываться, если трусить, если не сопротивляться тому, что толкает тебя на подлость. Ведь никакого злого рока нет для того, кто в силах сказать «нет» зверю, вне зависимости от того, снаружи он или внутри.

А более всего порадовала концовка спектакля. Сергей Пузырев не оставляет героя наедине с дневником, как будто на могильной плите (эльфы-то больше не поют). Финальный аккорд – и хореографическая композиция балетмейстера Светланы Щекотихиной, и в особенности дублирование сцены знакомства Саши и Маши – приподнимают эмоциональную ноту. Ведь даты-то близкие, и сцену на день города у нас, по крайней мере, еще не монтировали. Может быть, можно переиграть? Ведь недаром в названии поставлено многоточие. Именно этим значительным многоточием завершается спектакль, а не фразой: «Какие, на хрен, эльфы?» И это главное. Да, жизнь плоха, но все же… но несмотря ни на что…

Катарсис не только в трагедии. Он в первую очередь в надежде. Показать это, добиться его – высшая ступень профессионализма. Равная, пожалуй, постановке телефонного справочника. 

Алина Артемьева, фото Олеси Суровых

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям