Орелстрой
Свежий номер №25(1229) 26 июля 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Взгляд в прошлое

Городовой

15.10.2015

Живая нагота сентябрьского воздуха нехотя стала облекаться в обноски запахов подуставшего города. Совсем недавно в одном из дворов где-то неподалеку начали сжигать старые, потемневшие от долгой усердной службы сосновые доски, уже несколько часов ожидавшие под солнцем незавидной участи среди прочих следов невесть когда начавшегося ремонта. Густой молочно-серый дым потянулся вверх. Запах костра увлек сознание в то время, когда душа жила детством, когда город казался большой семьей, а мир вокруг – неизведанным местом, об особенностях существования которого поразмышлять не находилось и нескольких свободных минут.

Спор о милостыне

Скоро на колокольне Георгиевской церкви холодная медь высвободит томящуюся силу благовеста. Прозрачный, невесомый звон полетит к месту, где Орлик сливается с Окой. Разнесется по Болховской улице, касаясь по пути десятков сердец. Сольется с голосами колоколов Введенского храма, а там уже их союз поддержат ноты благовестников Воскресенской, Богоявленской, Успенской церквей, возвещая о том, что время для молитвы пришло. Сегодня, как вчера, как и неделю, и месяц назад, и десятки лет ранее, жизнь в Орле естественно проста, реальна и тесно связана с прошлым.

Со стороны Александровского моста к посту орловского городового Евфимия Доброго подходил приятный на вид молодой человек лет тридцати – двоюродный племянник Евфимия Афанасьевича Алексей Васильчиков. Завидев его еще издалека, городовой медленно вышел из мрачного пространства будки, стоявшей рядом со зданием мужской гимназии, одернул светлую льняную гимнастерку без карманов и, по привычке заложив руки за спину, ненароком стал провожать взглядом идущих по другой стороне улицы двух подростков, похожих на тех, чье основное занятие заключалось в прошении милостыни у прохожих.

Подходя, Алексей поймал взгляд дяди и как бы невзначай сказал: «Ефим Афанасьич, парни-то заводские». Евфимий, тяжело вздохнув, обратился к племяннику: «Что ты, аль вместе с ними в литейном формы льешь?» – «Куда мне, – ответил Алексей, – они, вон, с детства к тяжелому труду привыкшие, а я что, только листы в книгах перебираю, да лекции молодежи начитываю». – «Ну а лекции начитывать и книги наизусть заучивать – дело что ли ненужное?» – «Нужное, раз в этом у общества потребность имеется». – «То-то. А за этих ты не заступайся. Утром заступишься, а вечером… а вечером под этим же мостом я по долгу службы твое тело холодное из воды доставать буду. Только вот что у тебя карманы выворочены будут, ты никак уже не узнаешь». – «Преувеличиваете…» – «Цыц, «преувеличиваете». Я что тут, на носу у города, с шашкой и револьвером стою так, ради «полюбуйтесь на меня»? Много ты знаешь. Между лекциями не мешало бы время на молитву отводить, что жив еще. Сам-то помаленьку?» – «Милостью Божией, дядя Ефим» – «Ну, хорошо, свободен. Воскресеньем после литургии зайди», – подытожил Евфимий Афанасьевич и, неожиданно зажав губами полицейский свисток, дал сигнал заспавшемуся извозчику съехать с дороги.

Алексей Васильчиков читал курс по нравственному богословию. И тема нищенства, милостыни, нужды, милосердия была ему близка. Алексей не смог уйти и решил продолжить: «Дядя Ефим… послушай. Мы беседовали-то не о том». – «Не о том, а о чем?» – явно неодобрительно спросил городовой. «Ну, ты же мне отвечал тогда, что долг свой исполняешь, что думать надобно о верности службе, о жизни по совести, кстати». – «Так, Лешка, марш домой! Тут тебя только не хватало. Заместо меня поработать решил, на жалование из городской казны, или что? Алексей, ступай подобру-поздорову! Ей-богу, если бы не народ, вот этим блестящим сапогом бы прогнал». – «То-то и оно, Ефим Афанасьич, народ. Поэтому и не прогонишь».

«Нет прохода от детей нищих»

Скулы городового резко обозначились. Он подошел к будке, решительно занес внутрь руку, взял с маленькой скамеечки газету и передал ее племяннику со словами: «Которая небольшая, в середине там, читай». У Алексея Васильчикова оказался в руках вышедший намедни номер газеты «Орловский вестник». В нем была размещена небольшая заметка о неблаговидном положении детей, выпрашивающих деньги на улицах. Алексей начал читать: «По Орличному мосту в последнее время почти нет прохода от детей нищих, преимущественно девочек в возрасте до 14 лет; они не только пристают со своими просьбами о подаянии, но просто нагло хватают за платье и в случае, если не уважат их просьбу, довольно нецензурно бранятся. Следовало бы местному обществу что-нибудь предпринять для спасения этих несчастных детей. Их, как говорят, несколько разрядов: одни из них находятся в аренде у разных проходимцев, которые посылают их собирать милостыню, и они должны приносить покровителям своим деньги, так как те сами платят родителям детей от 5–15 копеек в день аренды; другие уже сами изловчились в этом ремесле и собранные деньги непроизводительно тратят. Впоследствии этих детей ждет известная участь: девочки почти все без исключения делаются проститутками, а мальчики привыкают к воровству».

«Ну что, ходатай, ознакомился? Вот и задание тебе на вечер – размышлять о заблуждениях своих, да способность умно думать в себе развить, прежде чем что ни попадя взболтнуть». – «Ладно, дядя Ефим. Пойду я. А то задержал тебя шибко». – «Вот те раз! Гляди-ка. Ай чтение и впрямь человека умнее делает? Давай-давай. Да, к матери не забудь зайти, может, надо что». – «Зайду. Правда, скажу только, что мы с тобой об одном и том же говорим, только словами разными, а все потому, что разное положение занимаем. И тебе, Ефим Афанасьич, жалко их, только по должности своей ты не можешь сказать об этом. Ты ведь работу свою выполняешь и ради них тоже, и знаешь это. А сказать я хотел, что там, где мы поступаем по справедливости, места для любви не остается. Человеческая любовь – готовность сгорать за ближнего сотни раз на дню – делает бессмысленной всякую справедливость (и каким бы этот ближний не был). Прости меня, дядя Ефим, но мне очень хотелось сказать тебе об этом». – «Хотелось ему. Шагом марш!»

А в это время, когда било уже коснулось в колокольных чревах толстых шершавых стен, трое мальчишек, старшему из которых не исполнилось и пятнадцати, резво спускались по Болховской улице, дружно шлепая босыми ногами по теплым, гладким от подошв и тяжелых подков булыжникам. Не далее как пять минут назад они подбежали к двум молодым женщинам, довольно презентабельным на вид, что могло свидетельствовать о их особом положении в светском обществе. Дети настойчиво просили подаяние. Они то подбегали, хватая этих особ за платья, жалобно вглядываясь им в глаза, то, не замолкая, начинали скороговоркой выпрашивать завалявшуюся в красивых сумочках мелочь. Женщины испытывали неудобство и немалое смущение от нежеланного внимания к ним со стороны каких-то оборванцев. Нервно опустив руку в сумочку, одна из них бросила в сторону ребят несколько монет.

Мальчишки быстро собрали заработанное и продолжили путь вниз по улице. А впереди уже был виден пост Евфимия Доброго – Александровский мост остался позади. Проходя мимо городового, дети смотрели себе под ноги, задор немного поубавился. Но лишь оставив позади неприятный пункт своего маршрута, они уже вприпрыжку направлялись по Воскресенскому переулку к берегу Оки.

Несколько минут спустя возле черно-белой будки стражу правопорядка с завидной велеречивостью рассказывали о том, как только что на Болховской трое сорванцов обманом выманили деньги, да еще на глазах у многих людей. «Показания» давали сами потерпевшие.

Евфимий Добрый

Возможно, городовой знал, кто эти особы. Может быть, он знал и о последствиях оставленного без внимания обращения; но он всегда помнил о своей службе, о долге, который должен был ежеминутно исполнять. В общем, дав знак на соседний пост об оставлении места, он быстро перешел улицу и направился вниз по той же дороге, что и дети.

Ничего не подозревавшие ребята неподалеку от берега дружно делили скромные доходы, за которые, как оказалось, близилось неминуемое воздаяние. Взглянув на опустевший переулок, к своему ужасу они увидели спешащую к ним фигуру: сверкали черные сапоги, дергалась на затяжном ремне револьверная кобура, на контрпогонах из черного сукна горел оранжевый кант. Жуткий страх наполнил детские глаза. От паники и казавшейся безысходности мальчишки подошли к самой воде. Осторожно нащупывая худыми ногами песчаное дно, они нерешительно залезли в темную воду и неуклюже поплыли на противоположный берег. Младшему недавно исполнилось шесть лет. На середине реки последние силы слабых ручонок иссякли – к концу дня неокрепший еще ни телом, ни духом маленький человек просто устал. Двое других уже коснулись пальцами ног желанной мели, когда услышали позади обрывающийся захлебыванием крик о помощи. Но что им оставалось делать, обессиленным, объятым паникой? Только плакать, глядя на воду. «Поросята бестолковые!» – как-то само собой вырвалось у подбежавшего к берегу Евфимия Афанасьевича. Стянув сапоги, сбросив ремень и фуражку, он тут же бросился в воду.

Когда уставшие и вымокшие они вчетвером шли по орловским улицам, на них с любопытством глядели попадавшиеся на пути прохожие. Городовой вел детей к их родителям. Последним грозили арест и уплата внушительного штрафа за допущение детей к тому занятию, от которого один из них чуть не погиб сегодня. Мать потеряла дар речи, увидев на пороге собственных сыновей и того, кто их сопровождал, да еще в таком виде. «Кого-нибудь из них увижу на улице – в тюрьму пойдешь», – резко сказал женщине Ефим. Та взмолилась: «Ради Христа, простите. Простите! Что мне делать?!» – «Матерью быть», – ответил городовой и, развернувшись, отошел от дома. Поправляя уже подсохшую, но грязную от речной тины гимнастерку, Евфимий Афанасьевич Добрый спешно направлялся к своему посту.

Александр Шхалахов (на основании документов из фондов Государственного архива Орловской области)

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям