Орелстрой
Свежий номер №36(1240) 11 октября 2017 Издавался в 1873-1918 г.
Возобновлен в 1991 г.

Газета общественной жизни,
литературы и политики
 
Специально для "ОВ"

Евгений Цыганов: «У нас нет привычки улыбаться»

15.12.2014

Этого известного артиста при встрече хочется сразу назвать Женей – он мгновенно располагает к себе искренностью и полным отсутствием позерства. При этом не только на экране, но и в жизни он остается человеком-загадкой. В его фильмографии нет проходных картин. Все они событие, их долго ждут, а потом обсуждают, пересматривают: «Русалка», «Космос как предчувствие», «Прогулка», «Питер ФМ», «Оттепель»… Недавно зрители увидели артиста в новой картине компании «Всемирные русские студии» – «С чего начинается Родина»... С вопроса о самом «свежем» кинопроекте и начался наш разговор с Евгением Цыгановым.

О Родине

– Недавно зрители посмотрели многосерийный фильм «С чего начинается Родина». Чем вас заинтересовал этот проект, когда вас в него пригласили?

– Сериал сначала назывался «Фантом», и у меня к нему отношение довольно странное…

– Почему?

– Когда мы снимали его год назад, чем все это было для нас? Неким историческим погружением в атмосферу «холодной войны» 1985 года. История секретной операции «Фантом» в стране, которая сама фантом. И в первую очередь не о КГБ там речь, а о людях и их поступках. Но за год контекст абсолютно поменялся. И ретрокартина вдруг стала актуальной. Все те же вопросы сейчас: отношения Америки и России, КГБ – ЦРУ, война, предатели… Я за то, чтобы у сериала не было резонанса вовсе, нежели за такую вот его актуальность. Ко мне недавно подошел человек на улице и спросил: «С чего начинается Родина?» Я ответил: «С отношений в семье».

– В кино вы часто предстаете в образе сердцееда, а в жизни – многодетный отец. Вас тревожит будущее ваших детей?

– Конечно, будущее детей не может не тревожить. Причем живем мы не в спокойной Австралии или Швейцарии, к примеру, а в стране, где постоянно происходят какие-то катаклизмы. Но у меня есть надежда, что мои ребята вырастут самостоятельными и толковыми.

– Не возникает желания переехать в более спокойное место?

– У меня нет желания уехать совсем и поселиться где-то в другой стране. Но я за то, чтобы была возможность ездить, путешествовать – сидеть взаперти как-то не хочется.

Об оттепели, радости и грусти

– Вы сыграли в очень успешном сериале «Оттепель» Валерия Тодоровского главную мужскую роль. Расскажите о работе в этом проекте.

– Валерий Тодоровский – настоящий кинорежиссер. Еще раньше, когда смотрел его фильмы «Страна глухих», «Любовь», думал, что мне хотелось бы с ним поработать. Таких режиссеров не так много. Вот в «Оттепели» это и произошло.

– Известно, что хотят снять продолжение сериала, зрители его очень ждут. Если бы вы были режиссером или сценаристом, какую судьбу «приготовили» своему герою Хрусталеву?

– Я сейчас снимаюсь в новой картине режиссера Александра Прошкина – это современная трактовка известной пьесы Александра Вампилова «Утиная охота». И мне пока интереснее думать об этой роли, нежели фантазировать о судьбе Хрусталева.

– Сейчас на телевидении да и в обществе в целом культивируется установка на позитив. А вот, например, грусть может быть продуктивным состоянием?

– Даже не знаю. Русский язык богат, и в нем столько слов: «тоска», «печаль», «скука», «уныние». Что именно означает слово «грусть», и насколько это может быть продуктивно? Мне кажется, есть такой закон жизни, как растущая и убывающая луна. И в этом смысле человек не может быть все время на волне какого-то страшного позитива. Равно как и наоборот. Разговор даже не о грусти, а о некоторой тяжести, которую мы ментально несем. Нет привычки улыбаться, но это вовсе не значит, что что-то случилось. Вспоминаю случай, когда мы шли по улице с друзьями, ели хлеб, отламывая его кусками, и хохотали. Нас остановили милиционеры. И когда мы спросили: «Почему вы нас задержали?», они ответили: «Ну как же! Вы шли, ели хлеб и смеялись». И тогда мы поняли, что это, видимо, серьезный повод для задержания.

Без маски

– Вы подвержены смене настроений?

– Я бы не хотел тут пускаться в самоанализ и говорить о себе что-то типа: «Вообще-то, я человек настроения…» Не готов я к этому. Но в силу специфики занятий я могу быть больным – и стать здоровым, могу прийти с похорон – и сыграть комедию. Но мне кажется, ломать себя все-таки не стоит. Если ты действительно чем-то по-настоящему наполнен, чувствами или событием – в принципе, можно соединить это состояние с тем, чем ты сейчас занимаешься. Ничего постыдного тут нет. Это не история про маску, когда вы нацепили на себя улыбку и с полными слез глазами стали всех веселить, – нет!

– Как актер вы проживаете чужие жизни, чужие судьбы. В этом нет момента… обмана?

– Понимаю, о чем вы. У Пушкина сказано: «… Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман». Обман – довольно грубое слово, и что такое обман в театре? Это когда люди орут не своими голосами, проживают не свои чувства, носят не свою одежду? На мой взгляд, есть вещи талантливые или нет. Есть правда персонажа, и если удается ее почувствовать – вам верят и сопереживают. Если это бездарно – уже неинтересно, какую правду человек имеет в виду. Есть масса людей, которые не любят театр в принципе. И это связано с каким-то их личным нехорошим опытом. Возможно, что им просто не повезло, и они попали не на те спектакли. С таким же успехом можно не любить музыку, живопись и книги.

Таганка-мама

– Помните свое первое знакомство с театром? Какие у вас тогда остались впечатления?

– В этом смысле мне повезло. Мне было девять лет, когда я попал в театр на Таганке к Юрию Любимову, я играл в его спектакле. Мои детские впечатления очень сильные, это было наблюдение изнутри, а не снаружи. Наверно, если бы я ходил в театр как простой зритель, был бы совсем другим человеком. А я видел, как вживую работает этот фантастический механизм, это шапито с наклеенными носами, запахами и катакомбами, в которых можно заблудиться и потеряться.

– А как вы вообще попали в театр на Таганке, в труппу?

– Я жил неподалеку. Рядом с театром была музыкально-хоровая школа, в которой я учился. К нам пришел помощник режиссера и отобрал несколько ребят для спектакля. Так я попал в театр – и уйти оттуда уже не смог.

– Актеры в шутку говорят, что театр – террариум единомышленников. У театра на Таганке тоже была непростая судьба...

– Он всегда жил своей жизнью. И я наблюдал, как все это происходило – как выяснялись отношения, как происходил раскол труппы. Видимо, сама природа конфликта, основы драматургии, которую Юрий Любимов воспевал, – все это перенеслось в реальную жизнь, в отношения в театре. И в результате он больше не смог в нем полноценно существовать. Но при всем при этом люди, которые там служили, – яркие индивидуальности. Все знают Высоцкого. А там же были и Рамзес Джабраилов, Иван Бортник, Валерий Золотухин, Вениамин Смехов, Леонид Филатов, Феликс Антипов и другие. Наверняка в свои десять лет я чего-то не понимал, но мне там было очень круто! Эти знаменитые фразы типа «все богини как поганки перед бабами с Таганки», все эти хрипатые дядьки, гитары, курилки... Дело не в том, что они со мной разговаривали, а в том, что я видел, как люди между собой общаются. И даже этот раскол был открытым – все о нем знали, это не было каким-то внутренним кулуарным брожением. Люди сошлись, выступили, схлестнулись, конфликтнули, развалили... До сих пор, наверное, переживают, но будем надеяться, что в результате мы увидим новый театр.

– Какие у вас были отношения с самим Юрием Петровичем Любимовым?

– Я играл в его спектаклях будучи совсем ребенком. Поэтому это просто детские впечатления. В сознательном возрасте не довелось.

На вершине «Олимпии»

– В Театре Петра Фоменко вы поставили спектакль «Олимпия» уже как режиссер. Расскажите о нем.

– Это пьеса сценариста Ольги Мухиной. Во время репетиций я для себя разделил это название на «Олимп» и «Я». Это история мальчика Алеши, сына чемпиона, который обещает стать чемпионом, но, увы, не становится им. Он переживает все стадии взросления на фоне изменения страны. Есть исторический пласт всего того, что происходило с нами за эти тридцать лет, когда периодически возникало ощущение, что вот именно сейчас начинается новая жизнь. И есть личная история этого мальчика. В спектакле ключевая фраза: «Жизнь человека всегда проходит через крах». Для меня это очевидно. Только крах – это не конец жизни, а ее часть. Иначе невозможно.

– Готовы к критике? И как вы вообще к ней относитесь?

– Ничего не может быть сделано идеально, не существует идеального спектакля или фильма. Человек, кстати, тоже не идеален. Так что паниковать тут особо не стоит. Пишут разное, но пока я не видел серьезного критического разбора постановки. Один из отзывов об «Олимпии» был таким: «Вам удалось прорвать целлофан между сценой и зрительным залом». Я рад, если это так.

Марина Долгорукая, фото Вадима Тараканова

© OОО «Орловский вестник». Все права защищены. Любое использование материалов допускается только с согласия правообладателя. При перепечатке ссылка на источник обязательна.

Рекламодателям